Деревня Власовка плавилась в полуденном зное. Жара стояла такая, что марево ходило над пыльными дорогами, в распахнутых окнах колыхались ажурные занавески, и даже птицы попрятались в тени. По пустой сельской улице шагали двое: невысокий лысый мужчина с полудохлым петухом под мышкой и молодой парень с переноской, из-за решётчатой дверцы которой поблескивали зеленью два глаза. Парень явно был не местный — модные короткие брючки, яркая футболка выдавали в нём городского жителя.
— А он у нас самый лучший! — вещал мужик, потряхивая пышный хвост петуха под боком. — К нему со всего района едут. Вон печку моего как починил в тот раз — я уж думал, помрёт, родимый! А у нас и всё — как новенький стал! Ты, дачник, не робей. Вилли, конечно, странный у нас, но лекарь от бога.
— А что за имя такое — Вилли? — удивился парень.
— Да чёрт его разберёт, мы с вами не очень поняли. Он так нам лет пять как приехал, представился. Вели сам… рода Вещим. Может, румын.
— Вон, пришли уже.
Небольшой кирпичный домик с синей крышей и деревянным крыльцом служил когда-то деревенским отделением почты. Отделение закрыли, перенесли в соседнее село, теперь над крыльцом висела небольшая вывеска: «Ветеринарная клиника «Дружок». Дверь была приоткрыта. Петух встрепенулся было, увидел явно знакомую дверь, закрыл глаза плёнками и снова обмяк. Мужик ещё раз тряхнул его и устремился внутрь. Парень озадаченно посмотрел на спину спутника, исчезающую в проёме, и ринулся следом.
В прохладном, полутемном коридоре было пусто. Только возле дальней двери, под раскидистым фикусом чудовищных размеров, в качалке сидела старуха.
— Петровна, чего сидишь? Занят? — кивнул мужчина на дверь, на которой красовалась эмалированная табличка: «Скотинин В.Р., врач-ветеринар. Приём с 10 до 15.00. В экстренных случаях звонить…»
— А я так, на всякий случай сижу, — ехидно заулыбалась бабка и тут же вызверилась: — Азаров! У меня Звёздочка вот-вот отелится! А это от… — она повысила голос до уровня пожарной сирены, явно играя на публику, — …тя! Родович, идти не хочет! Завтра! Ма-а-а-ал!
Махнув на Петровну рукой, мужик толкнул дверь, вошёл и сделал знак юноше заходить.
— Вели! — потрясая петухом в воздухе, взвыл он. — Посмотри! Петьку, зараза, опять почти околел! Заболел опять, даже не пел с утра! Кто кур топтать будет? Так всё хозяйство по ветру пойдёт!
Парень с переноской робко выглянул из-за спины владельца петуха и застыл, открыв рот.
— Херась… он хипстер? — прошептал парнишка, зачарованно глядя на того, кто сидел в кабинете.
За обычным письменным столом едва умещался огромный, медведю подобный мужчина. Трудно было сказать, сколько ему лет — таким легко можно дать и тридцать, и семьдесят. Густая грива русых с проседью волос была забрана в хвост на затылке, виски бриты, усы и борода красиво подстрижены. Халата его размера, видимо, не нашлось, поэтому поверх клетчатой рубашки был надет зелёный прорезиненный фартук. Мускулистые ручищи были сплошь забиты чёрными татуировками вплоть до кончиков пальцев. «Как есть мясник», — подумалось юноше.
Мужчина досадливо поморщился и подпёр щёку рукой.
— Ведь ты на чём брагу ставил? На черноплодке?
— Ну, как бы да… мёду туда ещё чуток, — заявил лысый.
— А чего такое-то? Говорил же тебе — не выбрасывай ягоды в огород. Накрывался их твой петух бухой. Он ведь и…
Вели удивлённо воззрился на пернатого страдальца, который заинтересованно разглядывал блестящую скрепку на столе. И тут из переноски раздалось басовитое гудение, переходящее в утробное «мяу». Петух недовольно коготнул, но снова обвис тряпкой на руках хозяина, предусмотрительно хлопнувшей башкой ему на плечо.
— А вот это дачник! — удивился хозяин петуха. — У него кот!
Виталь ткнул пальцем в переноску. Парень мгновенно ретировался, вытащил кота и посадил на железный стол.
— Здравствуйте, у меня кот заболел! — затараторил парнишка. — Неделю всего на даче, может, перегрелся. Посмотрите, пожалуйста.
Вели махнул рукой. Коту явно было очень плохо — он еле сидел, пошатываясь. Рыжая шерсть торчала сосульками, тело сотрясала крупная дрожь, из пасти клочками вылетала пена.
— Ещё час назад не такой был, — охнул парень.
— Помрёт твой кот, — безжалостно сказал Вели. — Чумка у него. Мышь чумную сожрал, скорее всего. Восемьдесят процентов домашних котов на самовыгуле не доживают до естественной смерти. Кого собаки задерут, кого бешеный зверь лесной покусает, под машину попадёт или вот мыши. Так что да… Свобода — это не всегда удовольствие. Это ты тут отдыхаешь, а кот работает: территорию новую изучает, защищает её, охотится, следить надо.
— И это… вы так без анализов? Вдруг вы ошиблись? Его же вылечить можно, нужно! Он же с детства со мной! — губы дачника затряслись, глаза покраснели.
— А что анализы? Я и так вижу. Часа два ему ещё осталось, — вздохнул Вели.
— Прошу вас! — взмолился парень. — Пожалуйста, сделайте что-нибудь! Он же… он же как родной! Я его котёнком принёс, он всё блюдечко найти не мог! — глаза юноши наливались слезами. — Пожалуйста, любые деньги!
— Да не надо мне твои деньги, — устало вздохнул Вели и посмотрел на кота, который уже завалился набок и тяжело дышал, всхлипывая. Под лапками растекалась жёлтая лужица.
— Беги лучше, Витьку догони, возьми у него десяток яиц, — хлопнула дверь, и голос Петровны прорезал тишину. — Как раз закончились!
Вели взял кота на руки, заботливо уложил его пузом вниз, отжал мокрый хвостик и, прижав к груди, покачал как младенца.
— Ну что ж ты, дружок? Как же так не понял, что добыча плохая?
Мужчина гладил кота, проводя рукой от самого носа до кончика хвоста. Под пальцами засверкали золотые искорки. Татуировки на коже будто ожили, заскользили, завились лентами — руны и письмена переплетались в узоры, похожие на ветки деревьев. Животное задышало ровнее. Искры, отскакивающие от рыжей шёрстки, распушили её. Вели гладил кота и сам вспомнил другого рыжика, которого вытащил из-под развалин. Последнюю войну он прошел в пехоте — со всеми тяготами, грязью и болью, умирал и возвращался. В одной белорусской деревушке, с равниной, с землёй, выжженной дотла, проходя мимо дома, от которого осталась одна труба, он случайно увидел в обломках пыльные меховые уши. Кот лежал и уже беззвучно разевал пасть, придавленный деревянной балкой. Вытащив и подлечив бедолагу, Вели пристроил его потом к местному леснику. У того от хозяйства осталось совсем ничего — сгоревший лес, два оленя, ну и кот.
На руках у него кот завозился, вопросительно мурлыкая.
— Ну, жив, жив, пушистый горе-охотник! — усмехнулся Вели.
Кот привстал у него на руках и, уперев лапки в грудь доктора, потёрся головой о его бороду. Дверь распахнулась — вбежал хозяин петуха, застал эту милую сцену и радостно завопил, бросился гладить своего любимца, чуть яйца не разбил.
— Ну, держи. Пациент жить будет, — сказал Вели.
Парень пытался удержать и кота, и пакет с оплатой.
— Да положи ты их уже! — отмахнулся Вели. — Давай карточку заполним.
Когда все благодарности были произнесены, врач втиснулся за стол.
— Фамилия владельца животного?
— Городков Саша.
— Спасибо ещё раз, — смущённо добавил парень.
— Кличка животного?
— Полковник Джеггинс.
Вели закатил глаза.
— Чем плохи стали «Васька» или «Пушок»? Напридумывают же.
— Это папа его так назвал! — поспешил исправить ситуацию паренёк.
— Пол… пишите «Пол», — вздохнул Вели.
— Восемь лет, привит, кастрирован.
— Я вам так благодарен! — повторял парень.
— Со своим Шопкиным сам и следи за ним получше! — замахал руками Вели, словно подталкивая на выход. — Давай, давай!
Когда дверь закрылась, он почесал под лопаткой и подумал, что не только люди устают. Козы, свиньи, куры, коты… Хотя котов местные ему не приносили. Надо к обеду на свинарник заехать. А ведь день ещё и не думал начинаться.
На столе задергался телефон, экранчик засветился. Звонил замдиректора агрохолдинга, который пригласил Велиса на работу пять лет назад. Хозяйство было справное — два свинарника, коровник, небольшая птицефабрика — всё в одном районе.
— Родимый! Рода Вещий! — закричали в трубке. — Давай быстрее, ноги в руки, езжай на пастбище! Звонил Тон, какие-то [неразборчиво] придурки из города! Стволов сто! Расстреляли нашу кормилицу! На краю — как раз талая! Ранены! Как так?! И скольких стволов?! Никто не уверен! Здоровых таких! Остановились, вылезли, играли с ружьями, орали, что телят нашли, и стали по коровам палить! Давай уже в коре езжай! Участковым позвонил — он едет! — кричали в трубку.
Вели похватал всё нужное, закинул в чемоданчик, повесил фартук на гвоздь у двери и прислушался. В коридоре никого. Петровна покинула свой пост. «Говорил же — завтра!».
Заводя старенькую «Ниву», он подумал о том, как научил этих людей всему, что знал тогда сам, и как они этим воспользовались. Технический прогресс ему нравился — все эти мобильные телефоны, интернет, техника для дома. Даже телевидение можно смотреть: как люди живут, что делают, какие изменения происходят в других странах. Другое дело, что люди превратили всё это в фарс — ежедневные фальшивые картинки. Оружие, опять же, создать приспособу, убивающую других, надёжную и массовую. Зачем? Всё время клочки земли, драгоценных для вас ресурсы. Подменяют истинные ценности. Никто, разбогатевший на нефти и золоте, не стал счастливее. А уран… Власть… Вели вообще недавно понял — всегда просто считал его дерьмом, которому прикасаться не нужно. Устал от всего. Устал.
Клацнул на кнопку магнитолы, завертелся диск. Проезжая мимо местного магазинчика, он увидел непривычное столпотворение. Перед ним несколько больших внедорожников стояли у ступеней сельпо, некоторые заехали колесами прямо на клумбы с цветами, которые любовно взращивала продавщица Людмила Ивановна, та самая, которая так звонко хохотала над незамысловатыми велисовскими шутками. Вокруг бегал местный участковый — Канашкин, который уже ехал на место расстрела коров.
Проехать мимо было невозможно. Когда Вели вышел, он увидел, что из магазинчика вываливаются люди в камуфляже разных расцветок. Все они еле стояли на ногах. У кого-то сверху были навешаны разгрузки, патронташи, какие-то сумочки. В руках у всех было по паре-тройке бутылок «беленькой». На лобовых стёклах красовались цветастые наклейки с полярным медведем, какие-то бумажки с триколором довершали всё. Красивые московские номера, состоящие сплошь из нулей и симметрично повторяющихся букв. «И надо же было выбрать символом самого тупого из медведей», — подумал Вели.
— О, смотри, тоже [неразборчиво] есть деревенские! — заорал один, в камуфляже «осень». — Ты че, великий? Со зла? — зажав в руке бутылку, обратился он к Вели. — Чё тут у вас тоже голубая луна?
Вели посмотрел на Канашкина, но тот лишь виновато развёл руками. Камуфляжные принялись распихивать звенящую тару по багажникам. Тот, что в «осеннем», не унимался, похрюкивая от смеха, вызванного собственной шуткой. Он подошёл совсем близко.
— Чё, дядя, тяжело тебе тут, не даёт поди никто [неразборчиво] полизать? Одни силики вокруг. Ехать к нам в Москву! Мы там тебе… будущего у нас их тьма тьмущая! Куда ни плюнь — такой, как ты, даже в вашей партии.
Рыло разошлось в конвульсиях, которые у него явно обозначали смех.
— Нет уж, лучше вы к нам, — ответил Вели, сведя челюсть.
От самого большого авто отделился ещё один, в камуфляже. Одежду для него, видимо, шили на заказ, потому что костюм больше походил на чехол для танка — таких размеров был его владелец. Лицо с тройным подбородком, потряхивая щеками, катилась на двух ножках, всплёскивая пухлыми руками и складками жира. Очки в тонкой оправе поблескивали, пьяная улыбка кривила губы.
— Ну, что тут у вас? Давайте уж поедем, на нас заимке ждут, — манерным, тонким голосом начал жирный.
— О, какой экземпляр! Это местный егерь! Я бы с ним пострелял! — воскликнул один из охотников. — Лёшка, тут тоже такие есть, видал? Покажи свои игрушки! Ему понравится!
Лёшка, путаясь в ляжках, подошёл к тёмно-синему «Порше», открыл багажник и вытащил двустволку. Приклад из дерева был украшен серебряными медальонами с гравировкой, изображающей сцены охоты — гончие неслись сквозь чёрные узоры к добыче.
— Смотри, дикарь, — пьяный голос качнулся вместе с обладателем ружья. — Всем надо охотиться.
Ствол ружья скользил в потных пальцах.
— Вильямс-Энсон, нравится? Поехали с нами! Ты ничё такой! Я тебя стрелять научу!
— И это [неразборчиво]? — в глазах Велиса стало темно.
Зашевелились змеями татуированные связи. Ладонь легко коснулась жирного тела. Оно упало, усевшись на объёмную задницу.
— Ты чё такой борзый?! Ты знаешь, кто мы?! [неразборчиво] ботинки мне лизать будешь! [неразборчиво]! Его батя тебя размажет! Стать кровью будешь! — заорал кто-то.
Депутатские водители вылезли из машин, те, кто до сих пор стояли у магазина, стали подтягиваться ближе, загомонили. Половина стала рыться по карманам, извлекая удостоверения депутата в красных обложках. Участковый безучастно жался к своему «УАЗику» и делал вид, что его здесь нет.
Вели старался дышать глубже и ровнее. «Уроды! Живое [неразборчиво]! Просиживающие жопы в органе, управляющие огромной страной, не знающие нужд своего народа! Зажравшееся стадо, выписывающее сами себе премии, повышение зарплат и пенсий!» Он всех их видел насквозь. Жирный Лёшка — к нему возят мальчиков из приюта, в который он делает пожертвования. Осенний камуфляж — изнасилования, грабежи, отсидел, убийство партнёра по бизнесу — никто не доказал. Вон тот, в американском пустынном, угробил свою девушку в аварии, где был виноват он. Дал денег её родителям — заткнул им рот. Шёл по трупам ребят, что на него работали — дурачки, жаждущие лучшей жизни. Дошёл. И все остальные — клейма ставить негде.
Повернувшись к ним спиной, Вели пошагал к участковому, который пытался делать вид, что очень внимательно изучает горизонт на предмет дождя.
— Канашкин, это же они коров расстреляли. Ты чего тут у почек трёшься?
— У них же эта депутатская неприкосновенность! Счёт я сделаю! Арестовать их не могу, запретить охоту… так меня завтра же на как Шойгу отправит! — проблеял участковый.
— А что? Охотиться-то хотят так, на медведя же! — повысил голос Вели.
— Какой медведь, июль. Лицензии откуда у них? — прошептал участковый.
— Ты куда смотрел?!
— Так депутаты же! — проблеял Канашкин.
Внедорожники, вздымая пыль и дрифтуя, отъезжали от пятачка. Про местную достопримечательность в виде мужчины с волосами, собраными в хвост, уже было забыто. «Нива» завелась и послушно затарахтела. Вели посмотрел в окно на Канашкина, бьющегося брюхом об руль, и поехал на пастбище.
Абердинская порода коров была самой ценной из всего стада. Замдир всегда хвастался, распушив усы, что за трёх тёлок и быка они отвалили два с половиной миллиона. Призёр — его надежда. Теперь надежда валялась с огромной дыркой от картечи в боку. Всё, что можно было спасти, было залито антисептиком. Подлечив руками по дороге в обратную сторону, Вели сделал два звонка — вызвал к охотничьей заимке братьев Ивлевых. Жили они как раз в соседнем селе. Знакомство с ними было таким давним, что годы терялись во тьме памяти. Через полчаса он свернул с дороги на просеку, что вела глубже в лес, к дому егеря. Остановил машину и пошёл в чащу.
Выйдя на небольшую полянку, он переливчато засвистел. Воздух недалеко от него сгустился, задрожал, и из этого марева вышел мужчина. В старой, серой стёганой фуфайке на голое тело, мятых штанах из мешковины, растоптанных ботинках. На груди синели купола церквей, надписи и профиль Сталина. Больше всего мужичок походил на беглого зека, кем он, впрочем, и являлся. Замерз бы он в этом лесу зимой 59-го, если бы не нашёл его местный леший, который уже очень хотел на покой. Так и стал сидеть новый хозяин леса в Вельском районе Архангельской области. Только умереть ему сначала всё же пришлось.
— Здоровых пеньков тут приезжие по лицам шалаев решили охоту на медведя устроить. Куда пошли?
— Если бы я не обращался за помощь к мелкому духу, как бы сам имел сил на всё, что хотел сделать? — перебил его Вели. — Я тебе что ли, зверь?
— Потерявшихся ещё, — насупился леший. — Плевать мне на этих идиотов! Лезут как для весь лес засрали! Выгребли! Молят сиро, тень от вон! Два волчьих выводка в доме тоже засрали, все привычные жалобы плавно перетекли в привычные же просьбы. — Ты вот, может, мог бы их как-то убрать отсюда? Ну, там запретить, как доктор, мол, бешеная лиса бегает, тут постое…
— На какого медведя им лицензию не могли дать, рано ещё! — покачал головой Вели. — Я тебе о чём, слушай? Давай, куда идут?
Леший замер на несколько секунд, прикрыв глаза.
— К заимке идут, уже километра три ушли.
В тени вековых елей стояли двое. Увидев подошедшего Виллиса, братья склонили головы. Одежды их лежала рядом, сложенная ровными стопочками. Недалеко слышался треск ветвей — приезжие продирались сквозь подлесок. Братья почти синхронно присели, опираясь руками о землю. Вели махнул рукой. Красная пелена закрыла их глаза. Души наполнились жаждой крови. Их тела стали вытягиваться, покрываться шерстью. Лица в мгновение превратились в волчьи морды, руки — в мощные лапы, готовые нести их быстрее ветра, рвать и убивать врага. Вели шагнул вперёд и, на мгновение исчезнув, вынырнул уже впереди, став огромным бурым медведем.
Они понеслись сквозь лес, опережая друг друга. Люди в камуфляже, только что разговаривавшие о шашлыке и пользе медвежьего жира, застыли, повернувшись на звук ломающихся ветвей.
— Медведь! Медведь! — завопил кто-то. Началась хаотичная пальба из ружей. Пули отскакивали от шкур бегущих зверей, как от заговорённых. Охотники не успевали перезаряжать. Расстояние между ними сокращалось. Вели пропустил первого охотника. Добежав до трясущегося мужика в «осеннем» камуфляже, он встал на задние лапы и хлопнул передней в районе его головы. Красно-серые брызги полетели вокруг. Голова лопнула с глухим треском, как яичная скорлупа. Тело шатнулось и упало, выронив ружьё. Медведь ещё раз поднялся на дыбы и прыгнул на груду, вскрыл бывшего депутата, выбив наружу клочки лёгких и поломав все рёбра. «Сердце у тебя гнилое, а так — сплошная кровавая каша из костей и мяса», — думал забытый бог. Даже жрать противно. Братья не отставали от своего покровителя — рвали руки с ружьями, валили наземь вопящих людей, грызли лица, глотки. На небольшом участке леса трава и кусты украсились алыми каплями, клочками пёстрой материи, гирляндами синеватых внутренностей. Вонь стояла невыносимая.
Вскоре волки затерли лапами пасть и зачихали, тряся головами. Вели метался шквалом, снося оставшихся, затаптывая, разрывая, раскусал головы как орехи. Всё закончилось за считанные минуты. Медведь оглядел раскиданные тела, в которых теперь с трудом можно было признать достойных государственных деятелей, и прошёлся вокруг. Жирного Лёшки нигде не было. Братья Ивлевы сосредоточенно чихали у него за спиной, мотая мордами, вытянув лапы. Вели стал крутить длинным чёрным когтем по кругу, как будто нитку на него наматывал. Свет в лесу стал жёлтым, тусклым. Деревья сдвинулись непроходимой стеной, которая кольцом окружила место бойни.
— Я знаю, жирный! Ты здесь! Здесь ты останешься! Недосуг тебя искать! — прорычал Вели. — Теперь всё время мира твоя! Ходи, думай. Стрелять своих приятелей учи! Как надумаешь правильное, может, и выйдешь отсюда.
Из дальних кустов донеслось истерическое: «Ты не представляешь, дядька!»
— Никогда так хорошо себя не чувствовал! — делился впечатлениями младший Ивлев, одеваясь. — Я его кромсал, а сам про свою пенсию думаю. Мать у меня восемь тысяч получает, а всю жизнь на зверофермах пахала. А этот [неразборчиво] кнопку сжал, чтобы мы сдохли до выплат не дожив! — зло выговорил старший брат. — А этого толстого… оставил? — спросил он. — Может, вернёмся за ним?
— Да он там надолго, — усмехнулся Вели. — Я там время зациклил — как один сегодняшний бесконечный день. У него ни жрать, ни пить сил не хватает.
— Вроде вспоминать меня стали и даже чтить иногда. А если поймёт, что жил неправильно, так сразу и выйдет оттуда.
Братья кивнули и растворились в сумерках. Вели, помахивая подобранной по пути веточкой, пошёл обратно к машине. Клацнула кнопка магнитолы, завертелся диск.
Через восемь лет на дороге у деревни Власовской проезжающие мимо обнаружили истощённого мужчину лет тридцати в охотничьем костюме на несколько размеров больше, чем нужно, седого и совершенно безумного. Он был доставлен в ближайший полицейский участок, где в нём опознали пропавшего без вести депутата. Голосовать он, конечно, уже не мог. Ну, да это к лучшему.
