Дмитрию было двенадцать, когда родители затеяли развод. Отец потерял работу, скандалы на кухне из еженедельных стали ежедневными, и в конце концов мать, собрав пару чемоданов и прихватив сына, вернулась в родное село Акаево. Дорога из райцентра по пыльному проселку уносила его от друзей, одноклассников, смутно нравящейся девочки — от всего, что он знал. Пружинное сиденье скрипело и подбрасывало на каждой кочке почти до самого потолка. Старушка в соседнем ряду покопалась в сумке и дала «деревенскому пацану» подтаявшую конфету «Мишка на Севере». Шёл 89-й год. Страну лихорадило, и это коснулось всех. Пазик раскатал по пыльным покрышкам, оставил умирать на дороге весь его мир и всю прежнюю жизнь.
Акаево, где Дмитрий пару раз гостил у бабушки, было довольно большим селом. Здесь имелись и поликлиника, и дом культуры, и даже сельскохозяйственное училище. И конечно же, свои нравы, сильно отличавшиеся от городских. Бабушка обо всем договорилась, и Дмитрия отдали в местную школу. В первый же день он понял, что попал не в то место. Он был трусоватым, тощим парнишкой с тихим голосом, не умеющим постоять за себя, да еще и очкариком. Во время большой перемены какой-то гадко ухмыляющийся шнырь нашел его на школьном дворе и пригласил «на разговор со старшими».
Разговор состоялся за школьным гаражом и был краток. Старшеклассники, курившие папиросы тайком от трудовика, скептически смотрели на Дмитрия, сплёвывали на землю и переговаривались вполголоса. Расспросив, какими судьбами в их края занесло столь трепетное создание, они посовещались и, неприятно улыбаясь, пообещали устроить ему «проверку на вшивость».
После уроков, которые тянулись вечность, Дмитрий на литературе с ходу схлопотал двойку, потому что не слушал дородную учительницу, а судорожно соображал, как бы незаметно сбежать домой. Сбежать не удалось. Вечером все тот же гадкий пацан с подкараулил у школьного крыльца и поманил пальцем. В стремительно густеющих сумерках, сопровождаемый конвоем, Дмитрий на ватных ногах вошел под тень деревьев. Почти сразу за старым, заброшенным корпусом начинался лес. Спустя несколько минут тропинка вывела их на поляну, освещаемую костром, разведенным в наполовину вкопанную в землю бочку. В неровном свете он увидел нескольких ребят, столпившихся вокруг чего-то, что он пока не мог разглядеть. Всего там собралось человек десять — его одногодки, пара младшеклассников, но было и несколько ребят постарше, класса из девятого, и еще один рослый заводила с недавно проклюнувшимися жиденькими усами. Дмитрий узнал двоих, с которыми говорил за гаражом.
Его толкнули в спину, чтобы пошевеливался. Когда он подошел ближе, увидел, что в центре круга лежит, схватившись руками за живот, незнакомый ему курчавый парень лет четырнадцати. В тот момент один из ребят сделал шаг вперед и со всей силы ударил его ногой в лицо. Курчавого страшно били на протяжении десяти минут — ногами и принесенными с собой черенками. Без шума, строго по очереди, по команде усатого. Участвовали все, даже самые маленькие, кроме конвоя, предусмотрительно кружившего вокруг Дмитрия, чтобы он не смел сбежать. Лицо бедняги и руки, которыми он пытался его прикрывать, быстро превратились в кровавое месиво. Сломанные пальцы торчали в разные стороны под тошнотворными углами. Когда Дмитрий попытался отвернуться, на ухо ему прошептали: «А ну, смотри!» — и он смотрел. Тишину нарушали только звуки влажных ударов — такими мама на кухне по праздникам отбивала мясо — и рыдания парня. Это была самая настоящая дворовая казнь за какое-то, как он понял из разговоров, совершенное им предательство.
Тот, с усиками, — даже не школьник, наверное, студент — по-хозяйски склонился над лежащим, сунув руки в карманы. Спокойным голосом он отчитывал его, прерываясь лишь на то, чтобы подать остальным очередной знак: «Бейте!»
— Егор, слышишь меня?
— Слышу… — на размазанных губах Егора надувались кровавые пузыри, спазмы мешали ему говорить.
— Ты понимаешь, за что всё это с тобой?
— Простите меня, пацаны… Простите… — его голос прерывался.
— Не слышу ответа.
— Я понимаю… понимаю… Хватит, пожалуйста! Я… я всё понимаю!
— Ты понимаешь — это хорошо. Думаешь, нам это нравится? Нет, не нравится. Учти, нам сейчас хуже, чем тебе. Мы ведь все давали присягу. Так учили, слова клялись. А ты что же — сбежать надумал? Трус! Поставил наши дела под угрозу! Как с тобой после этого идти в разведку?
— Да я не от вас! Ну, не от вас! Я от отчима бежал! — сотрясаясь от слёз, Егор выкатывался, пытаясь отползти подальше, и баюкал особенно изувеченную правую руку. — У него армейский ремень со звездой! Он меня порол, я не мог больше!
— Заткнись, — холодно прервал его говоривший. — Отчим твой — конечно, [неразборчиво], но присягу нарушил ты. Он, он свою как раз держит.
— Я не знал, что он был из наших…
— Первый юношеский, между прочим, — перебил его кто-то. — Он и доложил, когда ему с автовокзала звякнули, что ты билетик приобрел. И мы тебе не верим про гарни от ремня. Ты бежал. Просто твоя очередь была следующая.
— Вот, ты сломался. Скажи, не так было? Правильно, лучше молчи, — парень тяжело вздохнул, казалось, он и в самом деле был разочарован. — Наши дела… оно важнее. Ты осознай — важнее всего на свете, что только может быть. Отчима твоего, тебя, меня, и всех подвёл.
Экзекуция продолжилась. Егор оставил попытки уползти, теперь только стонал, уже не пытаясь защищаться от ударов. В какой-то момент его вырвало, в красноватой массе белели осколки зубов. Трава в центре круга была теперь густо забрызгана чёрными каплями крови. Неровный свет костра делал сцену совершенно реальной. «Господи, да это же как в кино!» — пришла в голову непрошеная мысль.
Кто-то подбросил в огонь дров, и взметнувшиеся искры осветили лица собравшихся — суровые взгляды, сжатые губы. У некоторых на школьной форме что-то блеснуло. Скосив глаза, Дмитрий посмотрел на грудь пацана, стоявшего справа. Как есть — у всех на лацканах были приколоты маленькие эмалированные значки в форме мишени, и ещё там был вечный огонь, и какая-то надпись. Помолчав, старший взмахом руки приказал поднять Егора, отошел к костру, пошарил в ранце, достал ярко-красную игрушечную пожарную машинку. Увидев её, Егор выпучил глаза и закричал:
— Не-не-не-не! Пацаны, ну, ну хорошо! Я всё понял! Я осознал! Я клянусь!
— Замолчи, будь мужчиной, — недовольно поморщился старший и засунул игрушку в карман. — Справишься — напортачил, отрабатывай.
Вся компания двинулась вглубь леса, толкая жертву перед собой. В чьей-то руке зажёгся фонарик. Дмитрия взяли под локти и потащили следом. Очень скоро между деревьями показалась странная постройка — сперва он принял её за заводскую дымовую трубу, почему-то лежащую на земле. Тропинка вела вдоль её длины. Заросшие мхом толстостенные железобетонные колодезные кольца, из которых она состояла, опирались на такие же блоки и образовывали длинный, прямой туннель, идущий сквозь лес. Труба была слишком большой, чтобы увидеть, что находится с другой стороны. Дмитрий просто считал кольца, мимо которых брел. Ночь то и дело оглашалась истошными криками и мольбами Егора. Ему никто не отвечал, только в невидимых кронах деревьев тревожно шумел ветер. Дмитрию было очень жаль его, но, конечно, он не рискнул бы и пискнуть в его защиту. Егор, видимо, сделал что-то очень плохое, а ему по задумке местных стоило увидеть, что здесь за это бывает.
Когда он насчитал уже сорок колец, впереди появилась небольшая одноэтажная постройка без окон, вроде трансформаторной будки. Своим концом труба входила в кирпичную стену на высоте полуметра. Дмитрий ломал голову над тем, кому и зачем понадобилось строить такое, безрезультатно. Стальная дверь в стене со скрипом открылась, на траву упал прямоугольник тусклого света. Притихшего Егора поставили перед дверью и отпустили. С его места не было видно, что находится внутри. Старший вытряхнул на ладонь папиросу из смятой пачки «Казбека» и неторопливо закурил.
— Пацаны, пожалуйста… Мы же друзья… — в голосе Егора не было никакой надежды. Заплывшими глазами он обвел собравшихся, почти все смотрели в сторону. Никто не произнес ни слова. Стало ясно, что помилования не будет.
— Ну и чёрт с вами, — глухо произнес он. Несколько раз прерывисто вздохнул, как перед прыжком в воду, и на негнущихся ногах вошел внутрь здания, мазнул кровью по краю ржавой двери и закрыл её за собой.
Все сразу же отвернулись и стали молча расходиться. Кто-то пошёл назад вдоль трубы, часть ребят выбрала другие тропинки. Вскоре возле двери остались только старший — он курил, задумчиво глядя куда-то в лес — и Дмитрий со своим сопровождением.
— А этот, новенький, — уважительно обратился один из конвойных, ткнув пальцем в Дмитрия. — Привет. Как зовут?
В горле у Дмитрия пересохло, он быстро сглотнул.
— Дмитрий.
— Вот что, Дмитрий. С тобой мы поговорим позже. Хорошо? Поздно уже, мать небось волнуется. — Старший растоптал окурок, чуть нагнулся, пристально посмотрел на него. — Ты не бойся, мы тут не звери какие. Так было нужно. Ты сам всё поймешь. Приходи в пятницу вечером на нашу поляну. Помнишь, как идти? Нет? Кирилл проводит. Но чтобы никому ни гу-гу — не сейчас, не потом. Видишь, у нас с этим строго. Бывают последствия. Понял? Вижу, что понял. Ты молодец, Дмитрий, умный парень. Ну всё, беги.
— Кирилл, да отпусти ты его уже. Всё, он понял. Пусть идет. Увидимся.
Той ночью Дмитрий почти не спал. Перетерпел ругань матери, причитания бабушки, без аппетита поковырял вилкой ужин и повалился на скрипучую тахту. С улицы проникал только лунный свет и далёкое монотонное уханье совы. Он полагал, что так звучит тишина. Кто же знал, что всё будет незнакомым? Никаких больше привычных по городской жизни уличных фонарей или шума проезжающих машин. Даже лунный свет иначе падал в окно — ярче, что ли. Компанию ему составляли только сверчки в заросшем садике за окном.
Ему было очень страшно. Перед глазами вставали сцены, от которых мутило: пляска огня на многих ожесточённых лицах, сломанный, кричащий Егор, чьи слёзы прочертили чистые дорожки в маске из начинающейся запекаться крови. «Боже, — думал он. — Приехав сюда, я в одночасье словно оказался в другом мире, где всё не так и люди ведут себя ненормально, как больные или сумасшедшие». Он прежде опасался сельских, слышал какие-то рассказы, но то, что случилось сегодня, — это были совсем не шутки. Там были даже младшеклассники. И что за странное здание в лесу? И почему бедный Егор так не хотел в него заходить? Вышел ли он уже оттуда? Дмитрий взглянул на будильник у кровати — было без четверти три. Что за одинаковые значки он видел на груди мучителей? При чём тут красная пожарная машинка? Она явно много значила для них. «Вот же проклятая деревня! Здесь творится какой-то безумие, и дальше станет только хуже!» — думал он, ворочаясь в коме влажных от пота простыней.
Лишь под самое утро он забылся горячечным сном. Во сне вокруг него был чёрный, непроглядный лес, в разных направлениях пересечённый толстыми бетонными трубами. Он искал среди них Егора, чтобы помочь ему спастись, но никак не мог отыскать его в этом лабиринте.
Милиция на школьном дворе на следующий день не появилась, вопреки его ожиданиям, и через день тоже. Егор не показывался. Завуч сообщил, что тот слёг с воспалением лёгких и какое-то время будет дома. Всю неделю никто Дмитрия не трогал, но он то и дело ловил на себе липкие взгляды своего надзирателя и соглядатая Кирилла, который вечно крутился поблизости. Присматривал, конечно же, не побежал ли он к завучу, не сболтнул ли чего матери. Он не сболтнул. Но и без дела не сидел. Понятно, что встреча на поляне не сулит ничего хорошего, но идти туда вслепую было попросту страшно. Следовало выяснить, что здесь творится. Взрослым даже нельзя было доверять. Так что он нашел классную руководительницу Егора, застал её одну в учительской и выудил его домашний адрес.
В пятницу Дмитрий сказался больным и отпросился с двух последних уроков труда. Выбросил ранец из окна туалета на первом этаже, спрыгнул сам и стремглав понесся на другой конец села, туда, где за участками уже начинались поля и, как скелеты левиафанов, поднимались из травы остовы заброшенных колхозных коровников. Калитку открыл подтянутый, не старый ещё мужчина в тельняшке, подозрительно окинувший его взглядом.
— Здравствуйте, я к Егору, он дома? Я от Аглаи Фёдоровны, принес домашнее задание на неделю, — для убедительности Дмитрий показал учебник по биологии и пару тетрадей, которые держал в руках.
Целую минуту ничего не происходило. Наконец тяжёлый взгляд переместился куда-то за его плечо. Дмитрий почувствовал облегчение, когда мужчина сказал:
— Ну, проходи, браток, раз от Аглаи Фёдоровны.
Посторонившись, мужчина сплюнул на пыльный, потрескавшийся асфальт.
— Он во дворе, за домом, налево. Сам найдёшь.
Егор действительно нашёлся во дворе, сидя на скамейке в тени сарая. Он держал на коленях негнущиеся загипсованные руки, лицо было замотано бинтами. Дмитрий таращился на него, не в силах отвести взгляд. Безучастный взгляд Егора казался взглядом мертвеца. Нос под повязкой был каким-то странным — не угадывалось собственно носа, только небольшая выпуклость. Дмитрий понял, что на самом деле не хочет знать, во что превратилось его лицо.
Его появление осталось незамеченным, даже когда он осторожно присел рядом и принялся убирать тетрадки обратно в ранец, осторожно поглядывая на Егора сквозь бинты. Сквозь белые бинты пунцовыми пятнами проступала кровь, белки глаз несчастного были полностью красными.
— Привет, — сказал Дмитрий.
— Ты… был там… — слова из-под повязки, невнятные, почти без согласных, заставили Дмитрия вздрогнуть. Он не ожидал получить ответ. Увидев этот взгляд, он невольно представил, как сам касается острых осколков зубов прокушенным языком. Его передёрнуло.
— Мы не знакомы, но я был там на поляне. Прости, я хотел помочь, но не мог…
— Я сам виноват, — перебил его Егор. Голос его словно путался, рвался посередине фраз. — Им было нельзя…
— За что они с тобой так? Ты говорил, вы друзья. Друзья так не поступают.
— Это цена. Я оставил пост. Испугался.
— Кто тот, с усами? Саша?
— Он самый… меткий.
Дмитрий не был уверен, что разобрал правильно. Похоже, бедняга намекал на что-то, что должно было случиться сегодня вечером. Саша… не ритуал.
Внезапно Егор повернул голову и посмотрел прямо на него.
— Тебе… надо вступить.
— Что? Куда вступить?
— А вот сейчас пойдёшь со мной, узнаешь, — раздалось сбоку. Из-за сарая неспешной походкой вышел Кирилл, как всегда, ухмыляясь. Дмитрий сорвался с места, но тут же растянулся на земле — Егор подло поставил ему подножку. Дмитрий содрал кожу с ладоней почти до мяса. Кирилл недобро рассмеялся и, аккуратно присев рядом, подтянул штаны, достал из кармана нож-бабочку, ловко раскрыл, поднёс лезвие к лицу Дмитрия. Дмитрий с ненавистью и обидой обернулся на Егора, но его отсутствующий взгляд снова блуждал, ни на чём не останавливаясь.
— Новенький, не брыкайся. Смотрите, какой шустрый! Это хорошо. Может, тебе глазик выколоть? А то запросто. Веришь? Нет? Кивни! Кому сказал? Вот и молодец! Встать теперь! Вперёд! Шагом марш!
Нож быстро скрылся в кармане его фирменной школьной куртки. Дмитрий больше не помышлял о побеге. На поляне снова горел костер, он освещал ближайший круг деревьев словно колоннаду, делая пространство между ними совершенно непроглядным. Оранжевые блики отражались от смыкающихся верхушек крон, превращая поляну в доисторическую пещеру, а собравшихся вокруг огня мальчишек — в диких и безжалостных воинов. Дмитрия усадили на полено так близко к бочке, что сразу стало припекать колени.
Он держался ещё сильнее, стянувшись к центру. Всё за пределами яркого круга погрузилось в ночь. Напротив, по другую сторону пламени, сидел Саша и меланхолично вырезал что-то из деревяшки, пользуясь перочинным ножом с красивой наборной рукояткой. «Похоже, здесь все носят ножи», — подумал Дмитрий. Вокруг были ещё люди — он мог чувствовать их присутствие, то, как они обступили его, слышал шепот разговоров, но не видел никого из-за слепящего света, кроме Саши. Кирилл на минуту появился из темноты, присел рядом с ним и зашептал на ухо, затем встал и растворился в тенях поляны. Саша сдул стружку со своей поделки, отложил её в сторону, не выпуская из рук ножа. Полированное лезвие то и дело ловило зловещие блики. Дмитрий не смел заговорить. Молчание первым нарушил Саша.
— Привет, Дмитрий! Спасибо, что пришёл. Кирилл говорит, ты ходил проведать Егора. Как он?
— Нормально, — со второй попытки разлепил Дмитрий пересохшие губы.
— Правда? — Саша заинтересованно поднял голову, чтобы заглянуть ему в лицо, и поймал его взгляд над огнём, прежде чем Дмитрий успел его отвести.
— Честное пионерское, не знаю. Наверное, нет. По-моему, нет. Знаешь что, по-моему, вы ему башку отбили. Он очень странно себя ведёт.
Дмитрий удивился собственной храбрости и перестал дышать. Но Саша совсем не разозлился. Он потянулся, достал ветку из сваленной рядом кучи, подбросил её в костер. Будничным тоном продолжил:
— Но вряд ли дело только в этом. Видишь ли, Егор очень переживает — он почти провалил один важное дело. Уклонился от исполнения. Да у тебя, наверное, куча вопросов, верно? Могу себе представить. У нас времени немного. Давай поступим так: я отвечу на любые пять. Отвечу честно. У нас тут вообще не принято врать. Потом мы с тобой немного прогуляемся, а когда вернёмся, я уже смогу рассказать тебе совершенно всё, потому что тогда ты уже станешь одним из нас.
— А можно мне… не становиться одним из вас? — это был первый вопрос.
Саша надолго задумался, но не торопился.
— Можно? Боюсь, нет. Извини. В сущности, у тебя нет выбора. Ты видел кое-что. Мы не сможем просто оставить тебя в покое, как бы мне этого не хотелось.
— Да вы же сами притащили меня сюда силой! — возмутился Дмитрий.
— Верно. И за это я тоже прошу у тебя прощения. Но, кроме прочего, нам очень не хватает людей — проверенных, надежных, смышленых. Мне кажется, ты именно такой. Я хорошо разбираюсь в людях.
— Ага. Как с Егором.
— Признаю, бывают проколы. Но Егор — неплохой человек, пойми. Он просто слабый, не держит удар. Не годится. К сожалению, далеко не каждый — первый.
— Кто вы? Что вы тут, вроде секты? — это второй вопрос.
— Секты?! — Саша замер на секунду, потом расхохотался, хлопая себя по бёдрам. Из темноты вокруг послышались хихиканье и смешки. — Нет, мы не секта, хоть и блюдём некоторые, так сказать, ритуалы. Жаль, что у тебя сложилось такое мнение о сектах. Ох, нет… Мы просто клуб. Молодёжный стрелковый клуб при профтехучилище имени Красного Октября. Занимаемся по программе ДОСААФ. Ну, ещё иногда в походы ходим, изучаем историю края, всё такое. Да и просто так собираемся. Видишь ли, мы все здесь друзья, можно сказать, даже семья. У нас тут много детдомовских. Я — нынешний руководитель клуба, Александр Осин, по совместительству преподаю обработку металлов в ПТУ. А называемся мы «Последний рубеж». Клуб действует давно, основан после войны. Отсюда и название — в здешних краях проходила одна из последних линий обороны от фашистов.
Дмитрий задумался над услышанным, решил, что не очень-то важно, как именно называть секту — хоть бы клубом.
— А что это за труба в лесу? — спросил он.
— Это наш тир. Ну да, тир туннельного типа. Не встречал таких? Их мало осталось, наверное. Заходишь внутрь и целишься, стреляешь в трубу. Один такой точно есть под Новгородом — больше нашего, на три дорожки разной длины. Мы туда ездили на соревнования в прошлом году. Удобно — не нужно делать поправку на ветер или бояться, что пуля улетит куда-нибудь не туда. Хотя мы в основном из воздушек тренируемся. Ты увидишь.
— За что вы так с Егором? — перешел к главному Дмитрий.
Саша помрачнел, но взгляда не отвёл.
— Он предал нас.
Новое полено отправилось в костёр. Дмитрий уставился на угли, разгорающиеся и гаснущие как сирена кареты скорой помощи. Шёпот в темноте прекратился, собравшиеся там дети напряжённо притихли. Саша раздумчиво балансировал ножом на выставленном вперёд пальце. Дмитрий ждал продолжения и дождался.
— Нам сообщили, что Егор собрался тайком уехать из города, не завершив то, что ему было поручено. Он уже собрал вещички, даже залез в заначку отчима. А знаешь его отчима? Очень неприятный человек, хоть тоже был в клубе, пока не ушёл в армию. Зато он понимает, что по-настоящему важно, как и многие другие здесь. Ты с ним случайно не встретился, когда был у Егора? Ага… тогда, возможно, понимаешь, о чём я. Мы ещё побеседуем с ним насчет этого его армейского ремня с пряжкой, не сомневайся. Однако это не оправдание. Ничто не оправдание. Партизанам на допросах тоже бывало страшно и больно, и всё же — не сдавали своих. А мы… мы — немного партизаны. Есть ещё кое-что, чем мы здесь занимаемся, помимо основной деятельности. И это должно оставаться в тайне. На членах клуба вот уже четырнадцать лет лежит одна важная и очень понятная обязанность — защищать людей. Всех людей. Кто-то приходит, кто-то уходит. Бывает, повзрослев, люди разъезжаются кто куда, но следующее поколение встаёт им на смену. Клуб продолжает свою непростую работу и продолжит исполнять долг, несмотря ни на что. Это я тебе обещаю.
Саша вроде бы ожидал вопросов, но Дмитрий молчал, вслушиваясь в треск горящего дерева и шорохи вечернего леса, вдыхая поднимающийся кверху дым. Через пару минут в огне с лёгким хлопком взорвалась случайная шишка. Тогда Саша продолжил:
— Это не объяснить так просто. Такие вещи не объясняют. Но мы делаем хорошее дело. Можешь не верить, но мы делаем то, что правильно и что должно. Если я просто скажу тебе, как я это воспринимаю, ты не поймёшь, чего доброго, правда решишь, что попал в секту сумасшедших. Так что тебе придётся увидеть всё самому. Мы все через это прошли. Каждый здесь.
— Что должен был сделать Егор внутри тира?
— Войти в туннель, пройти его до самого конца, до самого тупика, до стены, на которой нарисована мишень. Оставить там игрушку. А потом — самое главное — вернуться назад.
— Зачем? Почему он так не хотел туда идти? Почему самое главное — вернуться? Это какая-то ваша дурацкая проверка на храбрость и по инициации? Пройти тёмный туннель…
— Извини, Дмитрий. Время вышло. Пора нам прогуляться. Ответ на эти вопросы ты сможешь найти самостоятельно. Соберись, я провожу тебя до тира. Я объясню правила: что ты должен будешь сделать в трубе, а чего делать ни в коем случае нельзя. Слушай внимательно, строго следуя инструкциям, несмотря ни на что, и тогда всё будет в полном порядке.
Они встали. В ушах Дмитрия шумела кровь. После их разговора всё стало только непонятнее, мрачнее. Саша тряхнул брюки, посмотрел на часы, задрал голову и долго глядел в начищенное небо, бормоча что-то под нос. Потом достал потрёпанную, рассыпающуюся на отдельные страницы записную книжку и долго листал её слюнявыми пальцами. Наконец кивнул про себя и осторожно убрал блокнот в карман. Присел напротив на корточки и положил руки на плечи Дмитрию, заглянул в глаза, не давая отвернуться, и заговорил тихо и доверительно:
— Пройди трубу, Дмитрий. Ты так докажешь, что мы можем доверять тебе. И только так поймешь важность нашего дела. После, если захочешь, сможешь просто пойти домой. Даю слово. Никто больше не будет тебя задирать. Вот, возьми.
Он протянул поделку, на которой трудился до его прихода. Это была деревянная фигурка лошади, сделанная с большим мастерством. Не потеряй. И не пытайся удрать. Бежать из посёлка тебе всё равно некуда.
Приобняв за плечо, Саша вёл его по тропе вдоль бетонных блоков трубы, всё говорил, говорил. Толпа следовала на расстоянии, освещая путь скачущим бледным светом множества карманных фонариков. Дмитрий запомнил едва ли треть всех наставлений — настолько абсурдными они казались: «Оглядываться нельзя. Проверяй каждый 50 шагов. По зову — молчи. На вопросы — не отвечай. И если через 500 шагов свет не вернётся, быстро уходи, но только спиной вперёд. Ищи жёлтую черту…»
Между делом Саша вроде как пытался подбодрить его, но Дмитрий едва понимал слова, будучи в шаге от паники. Он чувствовал себя человеком, которого ведут на расстрел. «Ненормальные. Все они здесь ненормальные!» — стучала в висках мысль. Но нельзя подавать виду. Просто сделай, что они хотят, поддакивай, залезь в эту чёртову трубу, а потом беги, как только представится шанс, всё расскажи матери, взрослым. Они точно опасны. Другая часть его возражала: верно, но самый опасный может оказаться попытка принять правила их чокнутой игры, какой бы она ни была. Куда ты собрался лезть в эту слепую кишку? А вдруг там ловушка? Что если они просто запрут тебя в ней? Медлить нельзя, беги прямо сейчас!
Внезапно они остановились, и Дмитрий обнаружил себя стоящим напротив стальной двери. Бежать было поздно. Саша открыл её, потянул за петлю для замка — самого замка не было, его заменял ржавый болт. За дверью оказалось маленькое помещение, почти пустое, освещённое парой лампочек, вкрученных в свисающие с потолка патроны. На стенах, покоробившихся от влаги, висели вырезки из журналов и плакаты с устройством винтовок и автоматов. Ряд шкафчиков в дальнем углу, скамья, высокий по грудь деревянный прилавок на козлах с расположенными на нём подставками разной высоты — видимо, сошки для занятия стрельбой. В стене, практически от пола до потолка, зиял чёрный провал. Идеальный круг дыры диаметром чуть меньше полутора метров был словно нарисован циркулем. Пожалуй, он мог бы войти туда почти не нагибаясь. При мысли о том, что именно это ему предстоит, колени ослабели. Не спрашивая разрешения, Дмитрий дотащился до скамейки, опустился на неё и стал бороться со слабостью и предательской тошнотой, глубоко дыша и напоминая себе, что темнота как таковой не представляет угрозы, в отличие от этих козлов.
Тем временем Саша хлопнул дверцей одного из шкафчиков и вернулся с зелёной полотняной сумкой, в каких носят противогазы. Положил её рядом с Дмитрием.
— Вот это снаряжение. Тут фонарь, пара свечей, бинт, сухпай.
— Сухпай? — Дмитрий посмотрел на него. — Ну да… консервы, пара пачек галет, вода во фляге.
— Зачем мне в трубе сухпай?
— Она длится всего метров 5080, если быть точным. Это так, на всякий, ну, плохой случай. Будь готов, как говорится. Но сегодня условия нормальные. Я проверял, и звёзды хорошо видны. Короче, не бери в голову. Игрушка при тебе?
Дмитрий достал из кармана деревянного коня.
— Хорошо. Спрячь пока. Подойди.
Саша потянул руку к стене и с громким щелчком, отразившимся в трубе многократным эхом, повернул старомодный выключатель. Где-то далеко-далеко во тьме загорелась тусклая красная лампочка. Кто-то из парней помог Саше сдвинуть в сторону загораживающий вход прилавок, после чего сразу же вышел.
— Подсветка мишени, чтобы видеть, куда стреляешь. Тебе туда. Другого освещения нет, она бы только мешала. У тебя в сумке фонарик, но помни, что я говорил: светить не дольше десяти секунд подряд, потом ещё десять идёшь без света. Только так, иначе привлечёшь внимание.
Дмитрий вяло кивнул, не отводя глаз от черноты туннеля, загипнотизированный пятном света на дальней его стороне, словно это и не лампочка вовсе, а выход наружу — куда-то, где солнце круглые сутки стоит в зените и светит багряным красным.
— Удачи, Дмитрий. Мы будем снаружи.
— Как вы узнаете, что я дошел до конца? Не просто пересидел в метре от входа? — удивительно, но Дмитрию ещё хватало духу проявлять любопытство.
— Узнаем. Верь мне. И помни: долго оставаться на одном месте нельзя, пусть даже у входа. Как войдешь — двигайся. Ничего не трогай. И ради всего святого, не шуми. Готов?
Не удостоив его ответом, Дмитрий забрался в трубу и медленно пошёл вперёд. Мелкая крошка и пыль скрипели под ногами. За спиной хлопнула дверь, и он остался один. Спустя несколько шагов, когда свет комнаты остался позади, он нащупал и включил фонарик. Мутное жёлтое пятно упало на покатый пол и стены. Его хватило лишь на то, чтобы осветить пространство непосредственно перед собой. Предательское дрожание руки передавалось и лучу. Прикусив губу, он принялся переставлять ноги и считать секунды до момента, когда фонарик придётся погасить. «Раз, два, три…»
Купился ли он? Поверил ли в необходимость соблюдать дурацкие правила? Нет, разве что немножко. Умом он понимал, что всё это — часть идиотского ритуала, наверное. Правила нужны, чтобы сильнее напугать незадачливого новичка, и только ради этого Саша нагнетал обстановку как мог. На выходе все знатно надо мной посмеются. Но и пускай. Здесь, в одиночестве и мраке, ограниченном двумя возможными направлениями движения, он не мог позволить себе рисковать и решил воплотить те инструкции, которые сумел запомнить. Пусть там смеются. Всё это будет потом. А сейчас перед ним пастью огромного червя распахивался чёрный зев, поглощающий свет потухшего фонарика так, словно питался им, и многократно усиливающий звуки — его тяжелое дыхание и неуверенные шаркающие шаги. Обернуться он не решался, хоть очень хотелось увидеть уютный жёлтый круг близкого выхода. Саша сказал, что оборачиваться нельзя. Поэтому он списал шаги, почти сразу раздавшиеся за спиной, на эхо. Шаги слышались ещё секунду или две после того, как он замирал на месте. Но это точно было эхо. Что же ещё?
Впереди маячил свет лампочки, вдоль потолка тянулся одинокий провод. С такого расстояния он не видел мишень — только маленькое мутное пятно. Со своим зрением ни за что не сумел бы в неё попасть. Он брел и брел, периодически выключая фонарь и ориентируясь на алое свечение вдали. Но оно казалось совершенно не приблизившимся. Когда он впервые почуял неладное — должно быть, красный свет впереди на секунду что-то заслонило — чуть не уронил фонарик. Он включил его и вытянул руку, но не заметил ничего нового. Всё тот же однообразный туннель из бетонных колец, различимый не более чем на три метра вперёд. Разве что он стал больше — иллюзия, вероятно. Ему по крайней мере больше не приходилось пригибать голову. Несколько минут он напрягал слух безрезультатно, потом продолжил свой путь. Эхо двигалось следом.
Надписи на стенах появились почти одновременно с первыми брызгами крови — когда он по ощущениям прошёл не меньше сотни, а то и полутора сотен метров, чего просто не могло быть. Восемьдесят, если быть точным. Большая часть надписей была сделана копотью свечей и разноцветными мелками. Но были и другие — нанесённые чем-то вроде чёрного гудрона, написанные пальцем. Эти были особенно отчаянными. Некоторые из кривых букв смотрели не в ту сторону, как пишут дети, зажав мелок в кулаке. Иногда надписи отвечали другим, наползали на них, словно спешили что-то рассказать. «Вперёд осталось немного», «Она ещё здесь», «У меня получится», «Я им обещал», «Мамочка, где ты?», «Не оглядывайся», «Беги, не оглядывайся», «Вася, поверишь?», «1977», «Мне не страшно», «Ты должен сделать добро из зла, потому что больше его не из чего сделать», «А кто тебе сказал, что так выглядит добро?», «Голова кружится».
Кровь лежала чёрными, сухими точками в пыли на полу, на стенах, на высоком потолке, до которого он мог достать теперь лишь подпрыгнув. Он не стал прыгать — не хотел здесь шуметь. Местами бетон оказался обколот, покрыт бороздами, вероятно от рикошетов. Значит, не только воздушки. Брызги летели от входа по направлению его движения. «Просто посмотри на это», «Мне так жаль», «Всем плевать», «Выполнить задачу», «Кондрашка, иди на хер», «Когда всё это закончится?», «Нам не справиться», «Нет конца, нет конца», «Пристрелили его уже трижды с начала года», «Апрель 1985», «Здесь последний рубеж», «Не смотри на огонь», «Мы это заслужили». Отдельные брызги стали струйками, разводами. Спустя ещё десять минут — потёками. Некоторые пятна высохли и сыпались со стены ржавой пылью, зато другие были почти свежими, во рту налип мерзкий медный привкус. «Старая скотобойня», — всплыло в голове. Включая фонарик каждые десять секунд, он выхватывал из темноты новые участки загаданного, болезненно распухшего туннеля, залитого кровью так, словно её плескали из ведра. Надписи здесь покрывали стены от пола до потолка. Размашистые буквы кричали, пересекаясь и уходя во все стороны, но разобрать их, понял он с облегчением, больше было нельзя. Вынужденные промежутки полной тьмы, заполненные его тяжёлым дыханием, это эхо, это просто эхо, были почти невыносимы. Он напрягал остатки силы воли, чтобы не зажечь свет раньше времени, не обернуться. В темноте было страшно, но нарушать правила этого места — ещё страшнее. Туннель рос и вроде бы тоже дыщал. Тысячу шагов назад он перестал думать, что требования Саши — чушь. Он знал, что они здесь.
Однажды он попытался оставить свет гореть где-то на полминуты. Поначалу чуть не умер от облегчения — ничего плохого не случилось. Но вдруг он почувствовал, как задрожал пол туннеля. Из стыков бетонных колец посыпалась пыль, и затем закапала чёрным, вязким, похожим на гудрон. Поднявшийся ветер принёс отголосок протяжного звука, от которого завибрировали зубы в тесном пространстве. Он скорчился на полу, прижавшись к нему пылающим лбом, пытаясь представить, что там, снаружи — обычный вечерний лес на окраине оживленного поселка, а мама давно приготовила ужин и теперь они вместе с бабушкой волнуются за него. Но он не смог представить. Ему представилась совсем другая картина. Полая труба бесконечно длинная ведет сквозь немую пустоту, словно туго натянутая серая струна. Там, рядом с ней, тянутся множество — миллионы — таких же труб, пересекающих бесцветное пространство во всех направлениях. И что-то очень большое, одинокое и жадное движется среди струн в ледяном холоде космического нечто, простирающегося прямо с этой хрупкой скорлупой.
Он выждал ещё долго после того, как конвульсии бетона прекратились. Постепенно ушли и видения. На ощупь он достал из сумки, съел пару безвкусных галет, поднялся и обречённо зашагал вперёд. Ведь больше ничего не оставалось. Ладони потели, он обтирал их о штаны, бережно перекладывая фонарик из руки в руку. Теперь по туннелю смог бы проехать грузовик — до потолка было не менее трёх метров. Позади привычно зашуршали чьи-то подошвы по сухим листьям. Нет, не листья — обрывки бумаги. В какой-то момент он не заметил, как это произошло, засыпав пол. Они были густо исчерчены цветными карандашами, но он не собирался присматриваться к рисункам. С него было достаточно. Его догоняли. Шорох позади приближался, раздавался совсем близко, уже вот-вот. Он не побежал. Он так устал идти, устал бояться. Он только монотонно считал про себя секунды до следующей передышки, чтобы не сойти с ума, и стал тихонько, одними губами, напевать песенку из детской утренней передачи, которую мама включала ему по воскресеньям, когда они ещё жили в городе. Спустя секунду кто-то подхватил мелодию прямо у него под ухом. Они шли так некоторое время, вдвоём. Затем его шаги замедлились, отдалились, замерли. Оно ушло. Но пустой туннель ещё долго доносил до него далекое мычание на мотив, следующий тогда в песне. Его снова оставили в покое — на время.
Облегчение было коротким. Красный свет неизменно маячил впереди, замерцал и погас, снова появился, поплыл влево, погас опять. Не погас. Дмитрий зашагал быстрее. Бумага скрылась за поворотом. Труба больше не была прямой. Каким-то образом, с этого момента, память его подводит. Он знает, что минули многие часы и километры. Помнит, как нашарил в сумке и съел кислое яблоко, бросив огрызок в щель между кольцами трубы. Кольца расходились по стыкам в стороны всё чаще, открывая чёрные щели и бездонные провалы. Кольца парили в пустоте, что не была такой уж пустой. Через некоторые дыры приходилось прыгать, через самые широкие кто-то заботливо перебросил доски, и он шёл по ним, как по мостикам, стараясь не смотреть в промежутки. Звёзды сияли там — внизу и наверху, повсюду вокруг. Они были такие холодные. Но вот пара звёзд слегка переместилась и вдруг моргнула. Потом ещё одна пара, и ещё. Что-то действительно двигалось в этой пустоте. Он чувствовал его присутствие по тянущему ощущению от близкой, невероятной массы и по тому, как она проплывала, искажая большие участки усыпанного звёздами неба. По возникающим в голове очень странным мыслям он шёл вперёд, не оглядываясь. «Целые зоны. Если так долго куда-то идти, неизбежно забредёшь в странные места… кажется, это из «Алисы в Стране Чудес». Но в этом месте не было ничего чудесного. Ничего вообще. Это были места, не предназначенные для людей. Колодец миров», — гласила одна из последних прочитанных им надписей на стене, сделанная чем-то чёрным.
Теперь в трубе и во мне самом пульсировал, отдаваясь металлом, стон — многоголосый и протяжный, проходящий откуда-то из-за пределов восприятия. Сперва тихий, поднимающийся затем до вопля, стихающий вновь. Не имеющий источника пронизывающий красный свет пульсировал вместе с ним. Подняв ладони к лицу, он понял, что почти может смотреть на свет сквозь них. Просвечивающие тонкие кости ладони и пальцев показались ему похожими на птичьи. Голова кружилась от мельтешения видений, о содержании которых он не готов будет рассказать никому до самой своей смерти. Так он сдался — одинокий, отчаявшийся ребенок, понимающий, что теперь уж точно потерялся навсегда. Он не хотел, не мог больше этого выносить. В сто раз вытер кулаками слёзы, сел на теперь практически плоский, с едва заметной кривизной, пол титанического туннеля, закрыл глаза, зажал руками уши, чтобы приглушить монотонный рёв. Это может показаться странным, безумным, но он, кажется, просто уснул. Его разбудил тихий плач. До того как открыть глаза навстречу осточертевшему красному свету и новым кошмарам, которые он приносил с собой, он посидел немного в блаженной темноте. Наконец, со вздохом поднял голову и посмотрел. Мальчик сидел, обняв колени, метрах в двух, спиной к нему, на грязном, покрытом корками давно высохшей крови матрасе, брошенном у стены. По другую сторону жирной меловой черты, защитного кольца, старательно проведённого между ними по стенам трубы. Самой обычной трубы — тесной и пахнущей сыростью. Запахи вернулись. Тень и свет больше не заполняли целый мир, не проецировали на его ум больных картин. Свет исходил от пыльной лампочки, подвешенной над концентрическими кругами мишени, когда-то давно нарисованной на стене, там, где краска не облупилась. Самое избитое место, немногочисленные метки от выстрелов. По всему тупику были разбросаны игрушки, карандаши, листы бумаги, какие-то тряпки. Он понял, что дошел.
— Привет, — негромко позвал он. — Мальчик?
Мальчик с непропорционально большой лысой головой вздрогнул, но не обернулся на звук.
— Как тебя зовут?
Шли минуты. Дмитрий не спешил. Он устроился поудобнее, подложив под голову сумку, вытянул, устало вытянул ноги. Отставил в сторону почти полностью разрядившийся фонарик. Отпил немного из фляги. Он не чувствовал больше никакой угрозы, потому что её и не было. То огромное, что плавало между звёзд и жадно тянуло реальность на себя, образуя в ней прорехи, куда-то ушло. Отправилось осматривать другой конец своей одинокой пустыни, возможно. Здесь были только они двое.
Наконец мальчик шмыгнул носом, заговорил:
— Ты новый? Тебя прислали злые мальчишки?
Высокий голос подрагивал от недавних слёз.
— Тоже будешь меня обижать?
— Я новенький. Да. И я не с ними. Не бойся.
— А ты давно здесь?
— Не знаю… Наверное, я тут живу. Они не дают мне уйти. И я хотел бы… ну, уйти.
— Не знаю. Мне всё равно.
— Но Медуза хочет выйти. Вот так. И иногда пробуем.
— Медуза — это кто такая?
— Вот, глупый мальчик, — рассмеялся мальчик. — Медуза — это мой друг. Он меня тут встретил и помог от злых мальчишек. Он плавает снаружи, там, где огни, и хочет выйти.
Покрытая шишками голова покивала.
— Очень-очень. Я бы взял его с собой, но они не дают, делают больно.
Он опять начал всхлипывать, уже должно быть по привычке. Дмитрий вспомнил, поискал по карманам, достал деревянную лошадку, поставил по его сторону черты.
— Вот, это тебе. Новая игрушка.
— Спасибо! Красивая! Меня Коля зовут. Знаешь, я очень люблю игрушки.
Он сказал это так, словно выдавал большой секрет.
— А меня — Дмитрий. Я тоже игрушки люблю. А ещё книги.
— Не, книги сложные.
— А их так… что возьмёшь?
Он помотал головой.
— Потом, когда уйдёшь… а тут не напугаешься. Я знаю, как.
— Мальчик с машинкой? Кто?
— Егор. Его так звали. Он не сказал, только кричал. И другие тоже. И они… очень красивые.
Он немного повернул голову — совсем чуть-чуть. Дмитрий увидел комок деформированного носа с задранными кверху ноздрями, кусочек щеки с наползающим у него на нижнее веко, как будто подтекшим глазом. Вся щека была покрыта оспинами. Свет упал чуть ниже, и он понял, что это россыпь круглых отверстий в его лице. Некоторые ещё кровили.
— Ты лучше иди сейчас. Медуза скоро вернётся, он гостей не любит. Но ты приходи ещё, ладно, Дмитрий? Я запомню. Ты не злой. Ладно, приду.
Дмитрий поднялся на ноги и перекинул через плечо сумку. Фонарик он оставил валяться — больше он не был ему нужен. Подобрал с пола один из рассыпанных мелков и мелкими цифрами написал на стене сегодняшнюю дату, рядом с ещё сотней таких же отметок. Впервые оглянулся, чтобы увидеть невдалеке жёлтый круг входа. Да так невероятно близко — просто рукой подать.
— Коля, а где живёт Медуза?
Мальчик, сгорбившийся в углу, равнодушно пожал плечами. Поднял изуродованную руку и указал пальцем сначала наверх и в сторону — куда-то за границы трубы, потом, подумав, на свою раздутую, слишком большую для тоненькой шейки голову.
Кивнув про себя, Дмитрий зашагал по трубе к свету.
— Что вы наделали? — спросил он у выхода.
Саша молчал, глядя себе под ноги. Молчали все.
— Грязный эфект. Да уж, кучка до смерти перепуганных подростков, не более того. Что вы сотворили? Ты обещал рассказать. Ты мне теперь должен за всё это! — Дмитрий повел рукой назад, указывая на тир. — Что лежало за ним?
— Мы ничего… Мы лишь продолжаем начатый не нами. Поддерживаем статус-кво.
— Статус-кво? — протянул Дмитрий. — Ты так это называешь? А как бы ты это назвал?
Саша вскинулся, но быстро отвёл глаза, увидев что-то в его лице. Начал неловко добывать из пачки новую папиросу. Вытоптанная земля пестрела окурками.
— Я бы назвал это зверством. Назвал бы это затянувшимся на годы убийством. Назвал бы… Хватит. Ты пугаешь младших.
— Это тяжело. Зная… вернёмся к костру. Вернёмся. Потом ты объяснишь. Хорошо?
Он повернулся и пошёл назад по тропинке. Теперь он казался гораздо ниже ростом, чем Дмитрий помнил.
— Это началось четырнадцать лет назад. Не знаю, так ли всё было на самом деле. Учти, Дмитрий, я лишь пересказываю тебе легенду именно так, как передал её мне предыдущий глава клуба, а ему — его предшественник, и так далее. Не известно, что в ней правда. Но это всё, что мы знаем. Жил тогда в поселке слабоумный паренёк по имени Коля Юрасов. Жил он в местном детском доме, никому на белом свете не было до него дела. По слухам, мать оставила его в роддоме, когда увидела, какого родила уродца. Это называется синдромом Апера — что-то связанное с костями. Никто с ним не водился, мягко говоря. Можешь себе вообразить, какова была его жизнь с малых лет. Но он не понимал и не принимал людского зла и дурного к себе отношения — на это ему просто не хватало ума. Всегда улыбался, пытался дружить как мог, и тем только больше выводил из себя своих мучителей. Стрелковый клуб к тому времени давно существовал. И как-то раз ребята оттуда придумали особенно недобрую шутку. Бедняге пообещали, что примут его в свои ряды, ну, только если он покажет свою храбрость и пройдёт до конца трубу тира, то есть дойдёт до самой мишени. Ведь в клуб берут только смельчаков. Создание тира, надо сказать, пользовалось дурной славой. В общей спальне детдома, после отбоя, рассказывали, будто бы там, в трубе, если зайти поглубже, творятся странные дела, мол, можно увидеть жуткие вещи и уже никогда не вернуться. Каким бы кретином ни был Коля, в трубу он лезть не хотел. Но его или заставили, или уговорили — это уже не известно, да и не всё ли равно? Факт в том, что в итоге пацана загнали внутрь. А когда он, окончательно перепугавшись, стал рваться наружу и вопить, будто бы в темноте рядом с ним что-то есть, один шутник пальнул в трубу из воздушки. Дурачок смешно заголосил, и тогда кто-то ещё подхватил. Возможно, в тот вечер ребята выпили, или нашла охота покрасоваться перед девчонками, что говорят, тоже были там с ними. Как бы то ни было, скоро ошалевший от азарта толпа лупила из всех винтовок в черноту, наслаждаясь страхом и болью загнанной в ловушку жертвы. Они не сразу поняли, что зашли слишком далеко. Коля дико кричал, но упорно брел против града жалящих его алюминиевых пуль, пока не свалился там окровавленным, с тонущим мешком, и больше уже не поднялся.
Никто не решался проверить, как он. Осознав, что за содеянное придётся отвечать, члены клуба не придумали ничего лучше, как сбежать, бросив его одного. Напоследок кто-то, уже не важно кто именно, запер дверь тира. Наступило лето, летом тренировки не шли, но рассказывали, что даже спустя много дней изнутри бетонной трубы ещё доносились глухие рыдания, которые можно было услышать, если тихо подкрасться к ней снаружи, приложить ухо к одному из стыков и задержать дыхание. Парни искали его, ну, если честно, то больше для галочки. Через неделю дело подшили в папку и убрали в несгораемый шкаф у местного участкового. Кроме как валандаться по лесам в поисках слабоумного сироты, у своих дел было невпроворот. Говорят, девушка участкового, студентка училища, в ту пору как раз случайно залетела и отказывалась идти в больницу. Тётки в сельсовете рассуждали примерно так же: «Вернётся — хорошо, нет — тоже неплохо. Вон, их там целая орда, поди, всё среди своих недоделанным». Когда занятия возобновились, дверь тира открыли, обмирая от ужаса, но тело там не нашли — никаких следов, если не считать нескольких брызг крови глубоко в трубе. Ничего не придумав, поздравили себя с успехом и на этой самой поляне принесли торжественную клятву хранить свой позорный секрет до самой смерти.
Конечно, всё не могло кончиться так просто. После случившегося труба тира окончательно стал основным предметом мистификаций и источником мрачных слухов для всей округи. А слухи, надо сказать, поползли. Это неизбежно происходит в сёлах и маленьких городах. В конечном счёте, о случившемся знали и что-то слышали буквально все в Акаево. Но не ломать же молодым ребятам жизнь из-за одного Коли? Все совершают ошибки. Выберут разок — и будет. На том мы договорились без слов, как это часто бывает. Легенды меж тем множились. Кто-то, проходя ночью лесом, слышал из тира страшные крики и плач. Кто-то видел в стыках трубы странный красный свет, от которого потом неделю тошнило и снились кошмары. У одного мальчика случилась истерика прямо во время тренировки — говорят, пока он, высунув язык, целился в центр мишени, там моргнула лампочка, а когда загорелась, перед ней появился уродец, который побежал к нему по трубе. От испуга он выстрелил, попал. Все, кто был в тире, услышали вскрик и плач Коли. И так — до следующего раза.
С тех пор это повторялось каждый месяц. Попытки становились всё настойчивее, сокращалось расстояние, на котором удавалось его остановить. К счастью, ночи, когда Коля вновь попробует выбраться из своей западни, оказалось возможным предсказать. Были признаки — нужно только внимательно следить за цветом неба и облачностью над лесом, странными звуками, доносящимися из жерла трубы, и поведением птиц. Перед новой попыткой прорыва у всех стрелков портились сны, они становились серьёзнее и осунувшееся. Члены клуба расширили ранее данную друг другу клятву. Отныне название клуба обрело новый смысл. Кроме них, некому было встать с винтовкой между тем, что ожесточённо рвалось из темноты наружу, и всеми мирными людьми, даже не подозревавшими об угрозе. Никто, кроме посвящённых, не верил — они не видели тот красный свет. От существования клуба теперь зависело очень многое, возможно, существование всего человечества. Они поняли это довольно быстро после первой же «экспедиции» к мишени. Минуло несколько «дежурств», и когда наступал час, подростки выстраивались перед трубой точно как в день, когда убили Коли. И Коля приходил. Они стреляли и ранили его, заряжали, стреляли опять — вновь и вновь. Ребята постарше помогали переламывать винтовки младших, у которых на это не хватало сил. Рано или поздно Коля — то, что от него осталось, — сдавался, исчезал в пульсациях неправильного света. Исковерканные сны, приносящие видения огромных, висящих в пустоте конструкций, отступали тоже. В облаках и ветках деревьев ребята переставали различать странные знаки, от которых болела голова, но всё же мучительно тянуло разобраться, постигнуть их смысл. Становилось спокойнее — до следующего раза. В одну из таких ночей, решив покончить с кошмаром раз и навсегда, двое парней отправились внутрь трубы, собираясь найти и добить его. Что именно они там нашли — неизвестно. Но вернулся только один: голый и грязный, с прорезанными странными символами на коже, отросшими волосами, руки и рот его были в крови. До утра он рыдал и пересказывал остальным то, что впоследствии стало правилами. Говорят, он повредился рассудком. Что ж, он не последний. Впрочем, ты был там и видел всё сам.
— С тех пор каждый месяц тянем жребий. Проигравший идет туда с какой-нибудь хорошей игрушкой, потому что, видишь ли, Коля очень любит игрушки. Пока он занят новой, отступает то создание, что заговорила с ним умирающим в темноте. Оно поддерживает его псевдожизнь и продлевает агонию. Колодец слишком глубок для него. Но если Коля выберется назад, он неизбежно приведет Медузу с собой. Бедняга ничем не заслужил такой судьбы, но у нас нет выбора. Он не покинет трубу. Вот, Дмитрий, взгляни на наш значок. Видишь надпись? «Последний рубеж». Каждую ночь мы ведём здесь свою тихую войну. Теперь ты всё знаешь. Скажи, ты примешь этот значок?
Минуло много зим. В этом году Дмитрию перевалило за сорок. Мало что сохранилось от ребёнка, которым он был той ночью у костра. Он успел жениться на однокурснице и развестись — к счастью, детей не случилось. Сменил несколько работ, осесть в Дубне на должности завлабораторией одного небольшого научного предприятия. Однако день, когда он впервые и последний раз побывал в трубе, всё ещё снится ему — нечётко, к счастью, ничего конкретного, только огромные пустые расстояния, дрожащий воздух, багровое зарево и пронизывающая всё это бесконечная тоска. Ту осень он провёл в Акаево, но к новогодним праздникам родители помирились. Отец приехал за ними, помог собраться, проигнорировал злобные взгляды тёщи и увёз обратно в город. Долгие годы Дмитрий поддерживал связь с некоторыми из ребят, преимущественно по почте, но паузы между письмами становились всё больше. Дела в депрессивном, умирающем посёлке шли плохо. Люди, кто мог, постепенно выезжали. Знакомцы спивались, глупо гибли, просто пропадали и переставали писать. Об их судьбах он старался узнавать у оставшихся, но иногда безуспешно — был человек и пропал. Так случилось и с постаревшим Сашей.
Двое уехали на зону по тяжкой статье, там Дмитрий потерял их след. Один — Никита, которого он запомнил тихим, интеллигентным мальчиком, — повесился прямо в помещении тира в день своего восемнадцатилетия. Болезни, постоянные болезни косили тех, кто остался. В нулевых ПТУ и заводы окончательно закрыли, некому и не из кого стало готовить новую смену. Пять лет назад стрелковый клуб перестал существовать. Позавчера ему позвонил Кирилл — тот самый, один из немногих посвящённых в тайну клуба, кто ещё продолжает как-то держаться. Что важнее, он остался жить в Акаево и сильно сдал в последние годы. Они не нравились друг другу тогда, не нравились и теперь, но это не имеет никакого значения. У них есть дело. Кирилл был такой же, как всегда — паралич, полуслепой, прикован к скрипучей инвалидной коляске. Но Кирилл всё ещё отлично умеет читать знаки. Дмитрия всерьёз беспокоило, что делать, когда он умрёт, кто будет дальше не давать знать, что Медуза зашевелилась снова, что пора купить билеты на ближайший самолёт, достать из сейфа дипломат с разобранной «Сайгой-410». Но больше его это не беспокоит. Короткое слово «пара» подарило ему эту идею, слабую надежду. Он уже собрался. Его самолёт, рейсу 60147, вылетает через пять часов. А ведь ещё надо успеть добраться до Шереметьево, терминал B. Всю ночь он писал и, по-прежнему, не спит. Уже третьи сутки с тех пор, как побывал в больнице и узнал, что ремиссии добиться не удалось.
Врач дал ему год, от силы полтора. И для него труба тоже не прошла даром. Он записал всё, что хотел, и вот что случится дальше. Через минуту он опубликует этот текст. Затем выйдет из квартиры и сядет в свой песочного цвета Nissan с госномером 065 УМС 99. Он не берёт с собой «Сайгу» или другого оружия. Свой значок члена клуба, который носил не снимая, он тоже оставит на столе. Добравшись до старого, полуразвалившегося здания тира, затерянного посреди болота, в которое превратился тот участок леса, он не станет больше стрелять. Напротив, вернёт должок. Он обещал, что придёт к ним снова. Теперь ему терять нечего. Они снова поболтают. Интересно, на что способна эта Медуза? Уж наверное, справилась бы с парочкой раковых клеток. Если договорится, если договорится, то, быть может, он возьмёт Колю за руку, и они выйдут из этой трубы вместе — втроём.
Зачем он это пишет? Любит, когда всё по-честному. У вас ещё есть время. Если хотите, можете попробовать его остановить. Но он не будет ждать. Он уже идёт к двери, и в кармане его куртки лежит деревянная лошадка.
