Проснувшись, он почувствовал запах, которого не было в его жизни уже лет двадцать. Запах горячего, мясного, наваристого. Всё, что обычно наполняло его дом, было другим: перегар, сырость, кислый запах мочи. Эти ароматы давно стали его миром. Он открыл глаза и сел на кровати, ещё не до конца понимая, где находится. В углу, у печи, стояла его жена Вера — проклятая, старая ведьма. Но не она сейчас интересовала Ивана. Его взгляд был прикован к кастрюле, которая бурлила на горячей плите.
— Суп, — прошептал он. — Похоже, что с мясом.
Он только сейчас осознал, как сильно соскучился по хорошей, вкусной еде. Последние двадцать лет он и вся его семья беспробудно пили, и, разумеется, ели что попало, а то и вовсе не ели.
— Эй, [нецензурная лексика]! Что там у тебя? Дай пожрать!
Старуха даже не обернулась. В этой семье уже давно установились такие порядки, что оскорбления считались нормой. Иван бил жену Веру, бил дочь Светлану, бил мужа дочери, и тот бил его. Били друг друга все: жена била мужа, дочь била отца, внуки били деда. Здесь все били всех, и на оскорбления уже почти не обращали внимания.
Вера молча подняла с пола помятую посуду, налила в неё из кастрюли суп и поставила перед мужем.
— Жри, падла! Может, подавишься! — не пожелала она приятного аппетита своему мужу, с которым прожила почти всю жизнь. Да и не было в этом необходимости.
Иван жадно уставился в тарелку. Увидев большой кусок мяса, он, забыв попросить ложку, стал пытаться выловить его руками. Беззубым ртом вцепившись в кусок, он задыхался от удовольствия. «Подумать только, ведь когда-то кусок мяса не произвёл бы на меня никакого впечатления. Да что там… раньше жили как люди. Теперь же спились». Всё рухнуло. Совхоз закрыли, фабрику в соседнем селе ликвидировали, автобусное сообщение отменили. Работы не стало. Попивали, конечно, и раньше — все в деревне пили, — но вымирать деревня начала именно сейчас.
В живых осталось всего два дома: его и дом Кости, такой же старой ведьмы, как его жена Вера. Кругом были только развалины: рухнувшие дома, заросшие сорняками и полынью остовы построек. Люди в основном уехали в город. Кто-то умер от старости, кто-то от вина, кто сгорел вместе с домом по пьянке. Кого-то просто убили. Нехорошее место. Дикое, грязное. Семья жила только за счёт пенсии Ивана и Веры. Дочь Света не работала. Муж её тоже. Было у него ещё два внука и внучка. Внуки постарше — им уже лет по двенадцать, наверное, — их забрали в интернат, дома они больше не появлялись. Внучка Даша жила с ними. Ей было лет шесть. У неё были какие-то проблемы с головой — отсталость в развитии. Её тоже хотели забрать, но в обычный интернат она не годилась, стали искать для неё специализированное место, да так и забыли про неё.
Хорошая девочка, весёлая, белокурая. Не красавица, правда, но глупой не назовёшь. Хотя специалистам лучше знать, что могло ещё родиться от этого идиота. «Говорил же я Свете: не связывайся с алкашом. Не послушалась. Теперь и дети отняли, и дочка больная». Вся семья спилась. Последние скоты. Дом скоро рухнет — сгнил, ремонтировать некому. Всё засрали. «Это Вера виновата, велела Светке с муженьком идти жить к нам. Сам бы этого урода никогда на порог бы не пустил. Где же это место взяли?»
Пенсию получили. Закончив с супом, старик поднялся на ноги. По двору зацокала почтальонша и крикнула:
— Иван Максимович! За пенсией! Не хотела давать… Говорят: «В чужие руки давать деньги не положено, а ты пьяный, спал — тебя же не добудишься». Ну, дала, дала!
— Кость нальёт, — пробормотал старик, имея в виду соседа. — Налил, конечно. Ест-пьёт за счёт чужой пенсии.
С трудом поднявшись, Иван вышел в сени. На полу стоял большой таз, полный мяса. «Ни хрена себе! Да тут его полпенсии! С ума что ли сошли?» Рядом с тазом стояло ведро с помоями, возвышавшееся на горке жёлтого льда. «В их семье не было метких стрелков, все мимо…» От увиденного суп в желудке забурлил, начало тошнить. Сдержав рвоту, старик вышел во двор. Был уже декабрь, морозно, но снега почти не было — только лёд, смёрзшийся с жёлтой травой. Вечер ещё не стемнел, солнце только коснулось макушек деревьев на горизонте, и что-то красное было разлито по всему двору. Солнце на мёрзлой земле? Нет, похоже на кровь.
«Да, это кровь! Того, кого я вижу… Может, собаку? Да нет, собаку не возьмёшь — целый таз. Наверное, Костя козу увёл в соседней деревне. На сок… Пусть посадит его. Хорошо, перед смертью хоть поживём со старухой спокойно».
Баня представляла собой что-то больше похожее на сарай, только с трубой. Дом был такой же — только больше. Они были отбросами, живущими в гнилом сарае, гниющими вместе с ним заживо. Иван понимал это и часто ловил себя на подобных мыслях. От них становилось не по себе. Тогда он наливал стакан полнее и заливал свою горечь горечью. Вином. Так они называли всё спиртное. Чаще всего это был спирт непонятного происхождения или самогон с таблетками димедрола. Другого в окрестностях не продавалось.
По двору были разбросаны бочки, колёса, рухнувший забор, на боку, вмёрзшая в землю, лежала детская коляска. Пустая собачья будка была обмотана цепью. Нехорошее место. Дикое, грязное.
Придерживая штаны, старик зашёл в баню. Здесь было темно и холодно. Старые глаза не сразу заметили в углу, на драном диване, фигуру дочери. Света сидела, укутавшись в грязную шубу, и невидящим взглядом смотрела на отца.
— Ты что здесь делаешь? Иди в дом, замёрзнешь! Выпить-то у вас есть? — спросил он.
Ничего не ответив, она указала на хлипкую дверь, отделявшую предбанник от самой бани. Из-за неё слышались шаги, голос Ильи и Дашин весёлый смех. Старик толкнул дверь и вошёл внутрь. В сумраке он увидел фигуру Ильи. Тот наклонился и что-то говорил на ухо белокурой Даше. Она хихикала и качала головой. За силуэтами родных виднелось что-то массивное. Старик присмотрелся, вглядываясь в детали. Толстая голая женщина была подвешена к потолку вниз головой.
Иван не мог поверить своим глазам. Ужасная сцена между тем развивалась. Не обращая ни на что внимание, Илья приподнял груди женщины, они свисали почти касаясь её подбородка. В правой руке его что-то сверкнуло. Без колебаний он ударил ножом в шею женщины. Тело вздёрнулось, всё напряглось. Она открыла глаза — они были полны ужаса. Илья прокрутил нож в ране, разрывая плоть. Когда она попыталась закричать, из горла вырвалось только хрипение, смешанное с бульканьем. Нож вышел из плоти, и кровь хлынула на лицо женщины, заливая глаза. Маленькая Даша кинулась ближе к телу, полезла руками в разрезанную рану на шее, затем стала облизывать свои ладони. С удовольствием слизывая горячую кровь. Даша измазала всё лицо кровью, шею, куртку. Она азартно хватала льющуюся кровь, пила её, обсасывая свои ручонки.
Старик почувствовал, как ноги подкашиваются. Он ухватился за дверь, и та отворилась настежь, сильно ударив по стене. Он не удержался и завалился на колени. Илья и Даша обернулись к нему. У них были дружелюбные, довольные лица, а глаза Даши горели счастьем, которого он никогда раньше в них не видел. Мужчина резко вскочил на ноги и кинулся прочь из бани.
«Что за ужас! Разве может быть такое в жизни? Почтальоншу забили как скотину — человека в его бане, на его глазах! Его жизнь! А Даша — она словно маленький упырёнок, хочет пить… Господи! Но где же муж почтальонши? Он всегда помогал ей в деревне, точно всегда сопровождал…»
Следы крови на мёрзлой земле ответили на его вопрос. Его убили раньше — намного раньше. Наверное, ещё вчера, когда он спал пьяный. Вот откуда столько мяса. Вот откуда тот вкусный суп. Всё встало на свои места. Желудок старика не выдержал. Его рвало и рвало до боли в животе. Он кинулся в дом, чтобы рассказать об увиденном жене.
— Не кричи так, старый. Нам хоть будет что есть! И тебе супчик не понравился, дура? — тяжело размахнувшись, старик ударил жену кулаком по голове. Старуха охнула и упала на пол.
— Все вы людоеды! — метался он из комнаты в комнату. Наконец он нашёл топор и побежал в баню. Старик понимал, что женщина уже мертва и спасти её невозможно, но по-другому он не мог поступить. Он не мог оставить жить этого упыря.
Входя в баню, Иван вдруг почувствовал жар — будто баня была протоплена. Как же? Ведь ещё минуту назад здесь было холодно. Что-то липкое скользнуло по низу живота и ногам. Он увидел руку Ильи у своего живота. Нож уже был в теле. В тот же миг пришло жжение в области удара. Живот скрутило. Старик склонился вперёд. Илья за плечом дёрнул его в предбанник, не вынимая ножа и всё ещё держа его в правой руке, прижал жертву спиной к стене и начал наносить новые удары. Раз, два, три, четыре. Иван уже не чувствовал боли, лишь жар, разливающийся по телу. Толчки ударов на удивление затухали. В момент перед темнотой в глазах пропала горечь, что мучила его последние годы. Горечь никчёмности его жизни ушла. Осталась лишь лёгкость. Маленькая внучка прибежала и хихикала рядом, причитая:
— Деда, я хочу тебя петь! Я хочу тебя есть!
Он почувствовал, как маленькие ручки тянутся к нему, как её губы касаются его кожи, и в этой последней секунде, когда сознание уже угасало, он вдруг ощутил странное, почти забытое спокойствие. Смерть не была страшной. Она была тёплой, как мясной бульон, и сладкой, как кровь. И он, наконец, перестал чувствовать себя гнилью. Он стал частью этого.
