— Таня, хватит лежать, вставай — соседка Фира зашла без стука, по-свойски как всегда — горе горевать нужно недолго, дела никто не отменял, у тебя скотина не кормлена, огород не полит.
— Ничего не хочу — Татьяна лежала лицом к стене и тяжко страдала после смерти мужа — пропади всё пропадом, жить не хочу без Лешеньки моего дорогого.
— Надо же, помер и сразу стал дорогим — в голосе Фиры звучала такая издевательская ирония, что вдове стало неприятно — а кто недавно только кричала на всю улицу, чтобы он сдох?
— Ой, Фира, нашла что вспоминать — обиделась на соседку Таня — в сердцах чего только не скажешь!? И как язык у тебя поворачивается такое напоминать, когда ещё и сорока дней не прошло после смерти Лешеньки?
— Тьфу, дура — Фира смачно сплюнула на немытый давно пол и от негодования топнула ногой — а ничего, что он хотел от тебя к Польке уйти в Поручиково? К которой полдеревни нашей ходит по вечерам и из своей деревни все мужики гурьбой!?
Полинка торговала самогоном из дома, особо любезных сердцу и бесплатно угощала, поэтому к ней тропа народная не зарастала. Алексей был без ума от щедрой и весёлой женщины, и часто высказывал желание переехать к ней жить со всем имуществом, то есть с тем что на него надето. Говорил он это и жене, скорее всего пугал чтобы ценила и держалась за кормильца, коим он себя считал. Когда-то он был им, но последние лет десять-пятнадцать толком не работал и крепко выпивал, и роль кормильца плавно перешла к жене. Но Алексей не хотел мириться с таким положением дел, он ругался, стучал в грудь, иногда и в Танькину в воспитательных целях. Так было до его внезапной смерти, организм утомленный обильными возлияниями решил перестать существовать и выключил сердце, Лёша посинел, захрипел и упал. Сперва медсестра местная, потом в реанимации в больнице, пытались запустить его обратно, но получалось только на время и то с перебоями. А потом и вовсе перестал заводиться главный орган, и пришлось раба божьего Алексея отдать рабовладельцу.
Когда Татьяна поняла, что муж больше не придёт ни пьяным, ни трезвым, ей стало одновременно и горько и больно и страшно. Горько что жизнь прошла бестолково, больно что ушёл когда-то любимый, а потом привычный человек, а страшно от того что теперь придётся отвечать за всё самой. До этого был Лёша, на которого можно свалить ответственность за все неудачи и проблемы, так и говорила Таня, показывая на мужа рукой:
— С этим алкашом разве можно жить нормально!?
Он был виноват во всём, что жили бедно, что калитка не закрывается уже года три, и до сих пор нет в доме туалета, как у остальных. Может поэтому ей и не хотелось отдавать мужа Полинке, поэтому Таня ревновала, дралась и кричала на всю улицу проклятия. Уйдёт Лёша и не на кого будет кивать, назначать виноватым во всех бедах и самой выглядеть на его фоне розово-нежной голубкой.
— Уйди, не береди мне душу — выкрикнула она вспомнив свои слова в адрес покойного мужа и с рыданиями зарылась обратно в подушку — тоже мне подруга нашлась, на самое больное наступаешь?!
— Да, наступаю — Фира не собиралась сдавать позицию просто так — потому что мне надоело поливать тебе огород и за скотиной ухаживать, чтобы не сдохла с голода! Тебе хорошо, лежишь и плачешь, а я ишачу на две усадьбы, руки вытянулись как у гориллы, таская воду и навоз. Кстати, у тебя там шланг выбило из крана, я сама натягивать и хомут накладывать не стану, так что вставай и разберись. Иначе огурцы твои завянут и засохнут, и морковь с луком полягут быстро, останешься без урожая, клювиком щелкать будешь зимой.
— Ой-ой-ой, был бы Лешенька, сделал бы всё сам — завыла Татьяна, она уже села в постели и раскачивалась в стороны, изображая потерянность — что же мне делать-то без него?
— Когда это он тебе сам всё делал — удивилась Фира — обычно звал Сережку Петрова, он и делал за двести рублей, которые ты отдавала. Так что, ничего сложного здесь нет, набираешь номер и говоришь, что тебе нужно сделать, через полчаса придёт.
— Так кто же теперь Петрову позвонит — заныла Таня, шаря босыми ногами тапочки — у меня же его номера и нетуууу!?
— Позвони с телефона Алексея — разозлилась Фира — он же его с собой в могилу не забрал, вон лежит на столе!
— А как же я позвоню мужику чужому — захныкала вдова, пытаясь переложить обязанности хоть на кого-то — вдруг подумает чего…
— Что подумает, то и пусть думает, лишь бы шланг соединил — Фира уходя обернулась — ты учись жить самостоятельно, хватит ждать манны небесной. Насколько мне известно, была она всего один раз, две тысячи лет назад, да и то для избранного народа, а не про нас с тобой.
Фира ушла, ворча и отплевываясь, а Татьяна с трудом поднялась из постели, похоже и вправду придётся всё делать самой, если последней подруге надоело спасать ее. Она пятернёй пригладила давно немытые волосы и прикрыла их платком, подняла руки и понюхала у себя подмышки и поморщилась, запах был хуже, чем в сарае у хрюшки Фени.
«Придётся попроситься в баню к кому-нибудь — подумала она пригорюнившись — чтобы свою затопить нужно воды натаскать, а я на ноги встать не могу после трёх недель лёжки.»
И готовить похоже придётся самой, уже никто не приходит с сочувствием и кастрюльками, видать надоела она всем подругам.
С Лёшей они прожили почти тридцать лет, сына с дочкой вырастили, которые от них в город сбежали, сказали что не хотят слушать постоянные скандалы. Приехали на похороны, посмотрели как мать убивается, вроде и посочувствовали немного, всё же отец родной, но уехали, как только скорбные дела закончились. И осталась Таня одна со своим горем в пустом доме, и слегла чтобы не брать на себя ответственность за себя, за дом и хозяйство. Сперва ее жалели соседи и подруги, приносили в кастрюльках горячую еду, но постепенно всем надоело делать добро и поток сочувствия иссяк. Последней была Фира, но похоже сегодня и она приходила в последний раз, уж очень сердито отплевывалась и ругалась.
С трудом переставляя отёкшие от долгого бездействия ноги, Таня вышла на крылечко и присела на согретую солнцем ступеньку и призадумалась. Ей предстояло ещё лет двадцать-тридцать влачить жалкое существование вдовы в полуразрушенном доме. Когда-то они с Лёшей строили и радовались каждой прибитой дощечке, но мужу однажды всё надоело и он махнул рукой на дом. Оставалось всего ничего, поставить окно на чердаке, выложить дорожку от крыльца до ворот и мелочи внутри дома доделать. Муж сказал, что больше не хочет тратить жизнь на стройку и пошел тратить ее на выпивку и посиделки с собутыльниками. А Таня тогда растерялась и наверное потерялась, тоже опустила руки, силы у нее оставались только чтобы работать и заботиться о детях. Проем на чердаке она забила фанерой, по двору ходили по доскам, что хозяйка кидала под ноги, кухня осталась с голой стеной без обоев и полы некрашеные на крылечке.
«Вот бы двор выложить брусчаткой — подумала Таня, разглядывая старые доски на земле — интересно, а Петров сможет это сделать.»
Петров умел всё и появлялся вовремя, как только его вызывали, а сегодня к Тане он пришёл и без звонка. Вернее, его вызвала Фира, не надеясь на расторопность подруги, она позвонила и попросила присоединить шланг к крану в саду.
— Сегодня с тебя денег не возьму, как со вдовы новоиспеченной — предупредил он Таню — а дальше по прайсу будешь рассчитываться.
Петров был спасением для всех одиноких женщин и тех, у кого мужья родились на свет косорукими и не умели ничего по хозяйству. Он приходил и закручивал, прибивал, выкладывал, клеил и красил, и брал за свою работу умеренную плату, что устраивало всех.
— Я бы и сегодня заплатила — Татьяна кряхтя поднялась со ступеньки и хотела показать Сергею где находится кран, но тот отмахнулся от нее.
— Иди лучше умойся — сказал он сморщив нос — а где кран находится, я и без тебя знаю, сам ставил в прошлом году.
Хозяйка покраснела и потопталась на месте, неужели она так воняет, что это заметил даже посторонний человек и сделал замечание!? Она юркнула в дом, налила в чайник воды, согрела и над тазиком помыла голову и самые неприятно пахнущие места. Высушив волосы выскочила во двор чтобы реабилитироваться перед Петровым, но тот не заметил ничего. Он соединил шланг, подтянул калитку в сад и прибил торчащий из досок крыльца гвоздь и молча повернулся к воротам.
— Сережа, а ты брусчатку можешь положить у меня во дворе?
Вопрос прозвучал в спину уходящему, но ответ последовал тот же:
— Послезавтра зайду, посмотрим, обсудим, посчитаем!
Петров был мужчиной серьезным и хозяйственным, и как-то стыдно стало что он увидел, как у нее во дворе не прибрано и сама она чумазая и опухшая. Она не имела на Сергея никаких видов, тот был счастливо женат и имел кучу детей, но всё же был мужчиной, и хотелось выглядеть прилично в его глазах.
Именно стыд и заставил Татьяну встряхнуться, натаскать воды в баню на негнущихся ногах, натопить, помыться нормально и перестирать одежду.
Когда перед сном Фира решила проверить «не сдохла ли эта зараза ленивая», она застала подругу натирающей заляпанные мухами зеркала и окна.
— Что-то залежалась я — сказала она пыхтя — грязи развелось дома, не перемыть и не перестирать и за неделю.
Отпуск взятый для страдания по поводу вдовства заканчивался, поэтому пришлось прибираться в ускоренном темпе, с утра до вечера без отдыха. На работу выходила довольная собой женщина, прошла по брусчатке во дворе, выложенную Петровым и в уме посчитала расходы и доходы и подумала, а хватит ли запаса поклеить обои на кухне.
Детей приехавших на сорок дней, ожидали вычищенный до блеска дом и вымощенный двор, новое окно на чердаке и рулоны обоев на полке, и главное, деловито снующая туда-сюда мать.
— Ни фига себе — присвистнул сын, выросший в вечной разрухе и недострое — это что случилось с тобой?
— Как-то стыдно стало жить так — смущенно пожала плечами Таня — теперь же не скажешь, что муж-алкоголик виноват во всём. Приходится отвечать и за хорошее и за плохое самой, не спрятаться и не скрыться, сама хозяйка, самой и ответственность нести.
— Однако — произнес сын задумчиво, но не стал разъяснять значение сего восклицания, а пошел и покрасил ступеньки на крыльце недокрашенные матерью.
Петрова в этот дом теперь вызывали часто, то забор, то сарай, он приходил, молча работал и уходил с деньгами и пирожками для своей оравы.
— Хорошая ты хозяйка, Татьяна Петровна — сказал он однажды, принимая кулёк с выпечкой в виде доплаты — может сосватать тебя к кому, есть у меня неплохие мужики знакомые.
— Рано ещё — засмеялась Таня, представив себя снова замужней — мне нужно в бане полы подновить, душ в доме поставить и решетку для палисадника заказать. А выйду замуж, вдруг опять обленюсь, переложу всю ответственность на него и останутся дела недоделанными. Так что, пусть подождут женихи, пока я с собой и усадьбой разберусь, а вот потом можно и о женском счастье подумать.
— Дык, это — впервые растерялся невозмутимый Петров — как бы женское счастье подразумевает, что мужчина заботится о благоустройстве дома, благополучии жены и детей.
— Это у тебя так — развела руками Татьяна — поэтому ты и ходишь по деревне, благоустраиваешь даже чужие усадьбы, а благополучие женщинам в тех домах приходится добывать самим.
Петров непонимающе крякнул и ушёл прижимая к груди горячие пирожки для своих детей, он шел и давился слюной, но не стал есть один. Вот придёт домой, раздаст всем по гостинцу, а себе…
Себе уж, что останется…
