Он, конечно, вспоминал о ней все два года службы. Любил её с десяти лет – взрослую, милую женщину, свою соседку. А что? Разве можно приказать сердцу – не люби, она старше и чужая! Вот и любил, ни на что не посягая.
Интересно, встретит ли он её сейчас? Немного волнуясь, Виктор сунул в карман пачку, подхватил спички с окна. Из головы не выходил Валин образ, безуспешно гонимый им, запретный. В армии легко было отодвинуть её, а тут же, дома, всё былое нахлынуло на него сызнова. Вспоминал, как она раскрывалась на его глазах подобно цветку в качестве молодой жены… Чужой жены, разумеется. А потом и в качестве мамы… Как такое забыть? Тем более соседка… Каждый день на виду.
Виктор вышел на заднее крыльцо родительского дома и неспешно достал из кармана пачку. Стоял июнь. С утра было уже жарко — воздух стоял плотный, тягучий, с запахом прогретой земли и свежего навоза, который вывозили в поля. Где-то за огородами надрывался петух, и этот звук вплетался в общую деревенскую симфонию — лай собак, мычание коров, звон посуды из открытых окон. Вечером прошлого дня он вернулся из армии. Суровая школа жизни осталась позади. Ему двадцать лет — возраст, когда впереди всё самое лучшее, когда мир лежит у ног, а будущее кажется бесконечным, как проселочная дорога, уходящая за горизонт.
Виктор затянулся, глядя на соседский участок. По двору ходили одни куры. Возникла ребяческая мысль о том, чтобы сгонять с пацанами на речку, окунуться в прохладную воду, взбодриться. Наверное, Шурика позовет, лучшего друга детства, с которым они вместе бегали босиком по лужам, лазили по чужим садам и мечтали о чем-то большом и недосягаемом. Хорошо бы сегодня. Он представил, как вода обжигает холодом разгоряченное тело, как потом они сидят на берегу, жуют краюху с солью и говорят о жизни. О том, как она у них сложится. Или уже сложилась у кого-то: Шурик-то вон уже женат.
Он собирался было докурить и пойти в дом, чтобы переодеться, как вдруг громко, с металлическим лязгом, распахнулась дверь на соседском участке, и с такой силой, что бахнулась об стену. Выскочила молодая женщина. Валя. Она была в домашнем платье — ситцевом, с мелкими цветочками, застегивала на ходу верхние пуговицы, лицо ее горело, волосы выбились из нехитрого узла прически. Она повернулась к дому и закричала на срыве в слезы, голос ее звенел и ломался, как туго натянутая струна:
— Хоть бы уже тебя черти забрали! Всю жизнь испаскудил мне и детям! Чтоб тебя трактором придавило, чтоб ты сгнил в этом своем тракторе, чтоб земля тебя не приняла! И весь твой род проклятый, чтоб он вымер до седьмого колена! – тут уж голос ее надломился и стал по-детски кривляющимся, с издевкой: — Прикидывались хорошей семьей, заманили меня, дуру молодую, в сети, а теперь все кровь из меня пьют и душу вынимают — и ты, и мамаша твоя, и золовки! Чтоб вы все!
Голос ее сорвался на визг, и в этом визге было столько отчаяния, столько накопившейся за годы боли, что Виктор невольно поперхнулся дымом и закашлялся. Он смотрел на соседку и не узнавал ее. Валентина — женщина, которую он помнил еще невестой, смешливой, с горячими глазами, всегда веселая, плясавшая на свадьбах так, что мужики в рот смотрели. Она выходила замуж за Гришку Ковалева лет десять назад, и тогда все село гуляло — семья у Ковалевых была крепкая, зажиточная, Гришка — парень видный, с ручищами-лопатами, работящий. А она — красавица, на загляденье, из соседней деревни. Свадьба была шумная, с гармошкой, с пьяными драками, с танцами до утра.
Виктор тогда был мальчишкой, бегал среди гостей. И помнил, как Валя — тогда еще Валя, а не Валентина — смеялась, кружилась в белом платье, и помнил он, как случайно врезался в неё, и в тот момент, возможно, впервые встретились их глаза… И Витька просто пропал: влюбился раз и навсегда в тихое сияние ее души, в её улыбку большеротую, неуклюжую, в жадные эти губы, в запах её взволнованного, разгоряченного тела. А Гришка, счастливый, обнимал ее за талию, прижимал к себе, шептал что-то на ухо, отчего она краснела и отталкивала его с притворной злостью. Казалось, они будут жить долго и счастливо, как в сказке.
Сказка кончилась быстро. В первый же год.
В доме, откуда выскочила Валентина, послышался тяжелый гулкий голос, басовитый, с рычащими нотками:
— Повтори, что сказала! Подойди ко мне! Чего пятишься сразу?
Валентина, уже слетевшая с крыльца, распугав подскочивших было кур, — те дуры, привыкшие к тому, что она выходит кормить их по утрам, сбежались к ней, надеясь на зерно и очистки, а получили только испуг и ее визг — продолжала пятиться. В руках у нее и впрямь было ведро с отходами. Она повернула лицо к дому, но ноги несли ее к сараю, подальше, подальше от этого голоса.
На крыльце показался Григорий. Мужик был огромный — мордатый, смуглый, с громадными ручищами, такими, что одной ладонью мог переломить доску. Он стоял, нависая над двором, и в глазах его горела глухая, злая злоба.
— Чего пятишься, Валька? — повторил он, начиная спускаться с крыльца, тяжело ступая — каждая ступенька скрипела под его весом. — Подойди сюда, я с тобой поговорить хочу.
— Не подходи ко мне! — закричала Валентина, и голос ее дрожал, срывался на визг. — Не подходи, Гриша, я тебя прошу!
Но он шел — медленно, уверенно, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.
Валентина бросила ведро, оно покатилось по земле, разбрызгивая помои, завизжала громче и побежала в сторону сарая, спотыкаясь, хватаясь за стены. Куры, наконец поняв, что корма не будет, разбежались в стороны, злобно кудахча.
Виктор смотрел на это напряженно, позабыв о папиросе. Армия научила его многому — главное, не лезть, если не просят. Не вмешиваться в чужие дела, потому что у каждого своя война. Но вид этой женщины, которая бежала, как загнанный зверь, от собственного мужа, от человека, с которым венчалась, — это было невыносимо.
Он не сомневался, что сейчас Валентине придется не сладко. Григорий шел за ней тяжелой поступью, и в его походке было что-то неумолимое, как у палача.
Виктор встал, отбросил окурок, притоптал его ногой и крикнул через забор:
— Здорово, Гриша! Как живете?
Григорий остановился. На долю секунды. Повернул голову, и на его лице было недоумение — он никак не мог понять, кто это его окликнул в такой момент. Он скосил глаза на забор, и его взгляд уперся в Виктора. Секундное замешательство, потом узнавание. На лице его появилось что-то похожее на улыбку, но глаза остались холодными.
— О, Витька! — протянул он, подходя к забору. — Ты когда это успел дембельнуться?
Он проворно приблизился к штакетнику, просунул свою лапищу сквозь щель, чтобы поздороваться с соседом. Рука у него была большой, грубой, с мозолями — руки тракториста, привыкшие к железу и земле.
— Надо же, — покачал головой Григорий, разглядывая Виктора. — Уходил сосунком, а вернулся мужиком! Ишь как окреп! Армия, что ли, в людей превращает?
Виктор пожал его руку, чувствуя, как сдавливаются пальцы — Григорий любил демонстрировать силу, даже в простом рукопожатии.
— Вчера вечером прибыл, — сказал Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно и дружелюбно. — Долг родине отдал.
— Ну, молодец, — Григорий кивнул одобрительно. — А что дальше думаешь?
Виктор вздохнул, нашаривая в кармане пачку папирос. Протянул Григорию — тот взял, зажал в зубах, прикурил от спички, которую дал Виктор, и выпустил длинную струю дыма.
— Думаю в колхоз устраиваться, — сказал Виктор. — Механиком. Ты не в курсе, требуются ли?
Григорий задумался, почесал затылок, и на его лице появилось выражение важности — он любил, когда к нему обращались за советом, когда чувствовал себя значимым.
— Требуются, — ответил он наконец. — Наш механик, Иваныч, с печенью завязал, помер в прошлом месяце. Так что место пустое. Петрович, председатель, еще сам не знает, кого поставить. Ты, Витька, парень грамотный, с техникой, глядишь, и возьмут. Я замолвлю словечко.
— Буду благодарен, — сказал Виктор.
Они постояли еще немного, куря, и Виктор решил продолжить разговор, перевести его в нужное русло.
— А у вас чего шум такой? — спросил он с видом легкого недоумения, будто случайно услышал, будто ему это совсем неинтересно, но спросить из вежливости все же надо. — Скандалите что ли?
Григорий сплюнул, и лицо его снова потемнело, стало тяжелым, угрюмым.
— Да жена, — буркнул он, не глядя на Виктора. — Гадюка, не слушается. Приходится ее воспитывать. Ты, Витька, молодой, баб не знаешь еще. Они, если им волю дать, на шею сядут, ноги свесят. И понукать будут, и помыкать. А я мужик, я терпеть не привык.
— Ну, — осторожно сказал Виктор, — может, она устала просто? Ты же знаешь, бабы наши… Тяжело им. Дети, дом, хозяйство. Устает человек, вот и срывается.
Григорий хмыкнул и посмотрел на Виктора с некоторым презрением, как смотрят на дурачка, который еще не знает жизни.
— Устала она, — передразнил он. — А я не устаю, да? Я ж на работе весь день, в поле, на тракторе, с железом, с соляркой этой, дышать нечем. А она дома, с курами, с детьми. Ей что? Сиди да жди мужика, уважай его. А она все скандал скандалом, все нервы треплет. Нет, Витька, бабу держать надо в ежовых рукавицах. Иначе она на голову сядет.
Виктор на секунду задумался о том, что стоит ли продолжать этот разговор, но в голове всплыло лицо Валентины — ее заплаканные глаза, дрожащие губы, сломанная струна ее голоса.
— Слышь, Гриша, — сказал он примирительно, стараясь, чтобы голос звучал мягко, почти доверительно. — Ты мужик сильный, уважаемый в селе. А баба — она ж создание слабое. От нее, если честно, не убудет, если простить что-то. Ты же у нее как у Христа за пазухой, зачем же ты ее пугаешь?
Григорий посмотрел на него долгим взглядом. И что-то дрогнуло в его глазах — то ли удивление, что этот пацан, только что из армии, смеет давать ему советы, то ли легкое уважение за смелость.
— Ты, Витька, у нас еще в мальчиках ходил, — сказал он с усмешкой. — А уже советы раздаешь. Другой бы послал тебя в лес, не знаешь, мол, ничего. Но ты парень свой, сосед. И правильно, в общем-то, говоришь. По-мужски. Заступник, значит.
Он хлопнул Виктора по плечу, но рука у него была тяжелая, и удар пришелся твердый, почти как пощечина.
— Ладно, — сказал Григорий, разворачиваясь. — Пойду я. Работа ждет. А ты насчет механика держи в уме, я Петровичу намекну.
Он прошел по двору, и Виктор видел, как Григорий вошел в дом, как громыхнула дверь. Прошло пять минут, и он уже вышел из калитки — в кепке, с папиросой в зубах, с сумкой-котомкой через плечо, в которой был заготовлен обед, и зашагал по улице в сторону колхозных построек, уверенно, тяжело, с чувством собственного достоинства.
Двор опустел. Только куры копошились в грязи, выискивая что-то в разбросанных помоях.
И тут из-за сарая показалась Валентина. Она вышла не сразу, будто проверяла, не вернулся ли он, не ждет ли его в засаде. Ее лицо было заплаканным, глаза красные, под ними залегли темные круги. Но она выпрямилась и прошла по двору, обходя разбросанное ведро, мимо кур, которые выклевывали из ведра свой завтрак.
Она подняла голову и, задрав свой острый, красивый подбородок, посмотрела прямо на Виктора. И взгляд этот был странным — в нем были и благодарность, и недоверие, и еще что-то, чего Виктор не мог понять. Она молчала секунду, и он не знал, что сказать.
Наконец она подошла к крыльцу, задержалась у двери, уже держась за ручку, и обернулась. Голос ее был слишком звонкий, слишком напряженный, как натянутая проволока, которая вот-вот лопнет.
— С возвращением с мест побывки, Витя! — крикнула она через двор.
И скрылась за дверью.
Виктор стоял, глядя на захлопнувшуюся дверь. В голове у него стучала мысль, которую он не мог сформулировать. Он просто смотрел на тот дом, на тот двор, на кур, которые уже успокоились и снова начали копаться в земле, и думал о том, что он не должен был вмешиваться. И о том, что, может быть, он был прав. И о том, что лицо ее, когда она смотрела на него через двор, он запомнит надолго. Потому что это было его лицо – его Вали.
