Я стояла на кухне с тряпкой в руке и смотрела, как он кидает в спортивную сумку шорты.
— Ты серьёзно? — спросила я.
Голос прозвучал чужой. Словно не я спрашиваю, а кто-то со стороны.
— Лера, не начинай, — даже не обернулся.
— У меня завтра операция. Мне нужна твоя подпись. И ребёнка не с кем оставить.
Он застегнул молнию, взял паспорт с тумбочки и только тогда посмотрел на меня. Спокойно. Без капли смущения.
— Найдешь кого-нибудь. Подружку там. Соседку. Твои проблемы никого не волнуют.
И вышел.
Через минуту хлопнула входная дверь. Я осталась стоять посреди разбросанных носков и пустой чашки кофе, которую он так и не убрал.
В тот вечер я в первый раз подумала: а была ли у нас вообще семья?
Мы познакомились в двадцать три. Он был красивый — тот тип мужчин, которые улыбаются только уголком рта и смотрят так, будто знают о жизни больше тебя. Я тогда работала администратором в фитнес-клубе, он приходил два раза в неделю, брал абонемент, но почти не занимался. Просто сидел в зоне отдыха, пил воду без газа и листал телефон.
Через два месяца он пригласил меня в ресторан. Ещё через три сделал предложение. Не вставая на колено, но с кольцом — маленьким, но настоящим. Я сказала да.
Моя мама тогда спросила:
— А он надёжный?
— Он любит меня, — ответила я.
Мама вздохнула и больше ничего не сказала.
Первые три года были как мед. Он дарил цветы без повода, иногда возвращался с работы с тортом и говорил: «Просто захотелось тебя порадовать». Я верила, что так и будет всегда. Что бывают мужчины, которые не меняются. Что я вытянула счастливый билет.
Первый раз я испугалась на четвёртый год совместной жизни. Пришла с работы раньше — отпросилась, потому что поднялась температура. Легла на диван. Он зашёл в квартиру с телефоном у уха, не заметил меня в полумраке и сказал кому-то:
— Да нет, она на работе до восьми. Приходи.
Я закрыла глаза и притворилась спящей. Через час в дверь позвонили. Вошла девушка — худенькая, в бежевом пальто, с длинными светлыми волосами. Они ушли в спальню и закрыли дверь.
Я лежала на диване, смотрела в потолок и ждала, когда закончится жар. Своим внутренним и тем, который был в теле.
Потом я спросила его:
— Кто это был?
— Подруга детства, приехала в город на один день, — сказал он без тени сомнения.
Я поверила. Потому что хотела верить. Потому что если признать правду, то надо было бы собирать вещи, а куда идти — непонятно. Квартира съёмная, зарплата маленькая, мама живёт в общежитии.
Я промолчала.
Через полгода я забеременела. Сказала ему вечером, когда он смотрел телевизор. Он выключил звук, посмотрел на меня и спросил:
— Ты уверена?
— Врач подтвердил.
— Ну, давай. Рожай.
Не «я рад», не «мы справимся». Просто «рожай».
Родилась Лиза. Девочка с его глазами и моим упрямством. Первые месяцы он помогал — грел бутылочки, менял подгузники, гулял с коляской по вечерам. Я снова подумала: «Вот, он стал отцом, теперь всё наладится».
Когда Лизе исполнилось два, он начал возвращаться домой поздно. Сначала на час. Потом на два. Потом после полуночи. На мои вопросы отвечал одно:
— Работа, Лера. Кто-то должен зарабатывать.
Он действительно зарабатывал. Хорошо. Снимал нам уже не однушку, а двушку. Покупал продукты сам — дорогие, в фирменных упаковках. Я перестала работать, сидела с ребёнком, и каждый раз было унизительно просить деньги на колготки для дочки или на свои прокладки.
— Дай на продукты, — просила я.
— А вчерашние куда делись? — спрашивал он.
— Мы их съели, Саша. За неделю.
— Ладно, держи. Но поскромнее будь.
Я не была расточительной. Никогда. Я донашивала свои джинсы по три года, потому что на новые мне было неловко просить.
За две недели до его отъезда я почувствовала боль внизу живота. Тянущую, постоянную. Пошла к врачу. Сказали: киста яичника, нужна операция. Не срочная, но и откладывать нельзя.
Врач в женской консультации спросила:
— Муж сможет помочь? Подписать согласие? После операции первые сутки лучше, чтоб кто-то был рядом.
— Конечно, — сказала я. — Он мой муж.
Я записалась на пятницу. Утром в четверг сказала Саше:
— Завтра операция в десять. Тебе нужно быть в больнице к девяти, чтобы подписать бумаги. Лизу я отведу к соседке на пару часов, но на ночь её забрать некому. Ты сможешь?
Он сидел на диване, листал телефон. Не поднял головы.
— В пятницу я улетаю, — сказал он.
— Куда?
— В Сочи. С ребятами. На неделю.
— Какие ребята, Саша? У меня операция.
— Ну и что? Ты меня заранее предупредила? Я билеты купил месяц назад.
Я села напротив него. Посмотрела в глаза.
— Назови хотя бы одного из этих ребят.
Он выдержал паузу ровно на три секунды.
— Какая разница?
— Потому что я вчера видела, как ты покупал духи в «Л’Этуале». «Бурберри». И два женских купальника.
Он побледнел. На секунду. Потом снова натянул свою обычную маску равнодушия.
— Следить за мной вздумала? Это низко, Лера.
— Это квартира, где мы живём вместе, и я не слепая, — ответила я. — Кто она?
Он встал. Прошёл на кухню, налил воды. Долго пил маленькими глотками. Я ждала.
— Катя, — сказал он наконец. — С работы. И ничего серьёзного. Просто отдых.
Просто отдых. Пока у жены операция.
— Ты поедешь? — спросила я.
— Билеты оплачены.
В тот момент что-то щёлкнуло у меня внутри. Не как выключатель — медленно, с противным металлическим скрипом. Я поняла, что этот человек не станет другим. Он смотрит на меня и видит не жену, а мебель. Функциональную, но не обязательную.
— Хорошо, — сказала я. — Поезжай.
Он удивился, что я не устроила скандал. Кивнул и ушёл в душ.
В ту ночь я почти не спала. Лежала и смотрела, как он спит. Ровное дыхание. Расслабленное лицо. Никаких угрызений совести.
Утром он встал, собрал сумку, припудрил щёки моим тональным кремом — я заметила, он всегда брал его перед тем, как уйти к ней. А потом сказал ту самую фразу:
— Найдешь кого-нибудь. Подружку там. Соседку. Твои проблемы никого не волнуют.
И вышел.
После того как дверь за ним закрылась, я простояла в коридоре пять минут. Потом взяла телефон. Позвонила своей единственной подруге, Ире. Она работала юристом в мелком агентстве, но мозги у неё были железные.
— Ир, — сказала я. — У меня ситуация.
Она приехала через час. С ноутбуком, папкой и пакетом булочек.
— Рассказывай.
Я рассказала всё. Про кисту. Про Сочи. Про Катю. Про фразу, которую теперь слышала как заезженную пластинку в голове.
Ира не стала меня жалеть. Она открыла ноутбук, нашла какую-то выписку из закона и сказала:
— Квартира съёмная, но техника и мебель — ваши совместные? На кого куплены?
— Он покупал. Но деньги общие. У меня нет доходов три года.
— Неважно. Ты в браке. Всё, что куплено в браке — пополам. Даже если ты не работала.
Я почувствовала, как в груди стало теплее. Не от жалости — от факта. Оказывается, у меня были права. Оказывается, я не просто приложение к его зарплате.
— Что делать? — спросила я.
— Операцию перенеси, — сказала Ира. — Это не срочно настолько, чтобы рисковать. А пока он отдыхает с девушкой, мы готовим бумаги. Заявление на раздел имущества и алименты. Подадим, когда вернётся. Сюрпризом.
Я кивнула.
Впервые за долгое время я кивнула не из покорности.
Он вернулся через восемь дней. Загорелый, довольный, пахнущий морем и дорогим солнцезащитным кремом. Поставил сумку в прихожей, оглядел квартиру и спросил:
— Ну, как твоя операция? Прошла?
— Я её перенесла, — сказала я.
Он нахмурился.
— Зачем?
— Чтобы успеть подать на развод.
Тишина. Он посмотрел на меня так, словно я заговорила на незнакомом языке.
— Ты чего, Лера? С дуба рухнула?
Я молча вышла в спальню и принесла конверт. Толстый. В нём лежало заявление в суд, опись совместного имущества и справка с работы — я устроилась на полставки удалённо, пока его не было. Соседка смотрела за Лизой.
Он прочитал. Перечитал. Потом засмеялся — коротко, зло.
— Ты думаешь, что-то получишь? Нищенка. Три года дома сидела. Моя хата — мои игрушки.
— Семейный кодекс, статья 34, — спокойно сказала я. — Всё, что нажито в браке, делится пополам. Даже твоя машина. И даже эти духи, которые ты вёз любовнице. Я не нищенка, Саша. Я жена, которую ты решил выбросить.
Он побледнел. Сильнее, чем тогда, на кухне. Взял телефон, хотел кому-то позвонить — наверное, той самой Кате или своему адвокату.
— И ещё, — добавила я. — Я записала наш разговор. Ту фразу. «Твои проблемы никого не волнуют». И видео с камеры в подъезде, как ты уезжаешь с чемоданом в день моей операции. Судьям это понравится.
Он замер.
Никогда я не видела его таким. Растерянным. Испуганным. Жалким.
— Лера… — начал он. — Может, мы сядем и поговорим как взрослые?
— Поздно, — сказала я.
Через три месяца у меня была операция. Я лежала в палате одна — не потому, что некому было прийти, а потому что я сама попросила: «Побудьте с Лизой, я справлюсь». Ира приносила куриный бульон. Мама приезжала на выходные из своего общежития и плакала тихо в углу, но я не разрешала ей себя жалеть.
Саша подписал все бумаги. Машину оставил себе, но компенсировал деньгами. Часть мебели и бытовой техники я забрала. Алименты положили нормальные — не гигантские, но на жизнь с ребёнком хватало.
А через два месяца после развода мне позвонила та самая Катя. Плакала в трубку. Говорила: «Вы не представляете, что он творит. Он такой же с вами был?».
Я могла сказать много. Но сказала только одно:
— Твои проблемы никого не волнуют.
И положила трубку.
Теперь мы с Лизой живём в маленькой однушке. Тесновато, но тепло. По вечерам я работаю за кухонным столом, она рисует рядом. Я всё ещё небогата, всё ещё иногда боюсь будущего. Но когда приходит страх, я вспоминаю: однажды я уже стояла в коридоре с тряпкой, а муж сказал, что мои проблемы никого не волнуют.
И я сама себя начала волновать.
Впервые в жизни.
