— Дашка, уберай планшет, — говорю.
Дочь молча нажала кнопку на планшете, сползла с дивана и ушла в свою комнату.
Я быстро провела влажной губкой по столешнице, хотя та и так блестела, поправила полотенце на крючке, чтобы висело ровно, и вышла в коридор. В прихожей стоял Вадим. Он аккуратно поставил кожаный портфель на пуфик и посмотрел на свои ботинки.
— На улице сухо, — ровным тихим голосом сказал муж. — А на коврике песок. Откуда он берётся, Марина? — Даша со школы пришла, кроссовки грязные были, — ответила я, принимая у него пальто. — Дети в её возрасте простукивают обувь в подъезде. Если их этому учить. Но только не наша дочь.
Вадим прошел в ванную. Зашумела вода. Он мыл руки ровно три минуты, потом вытер их полотенцем, которое тут же педантично свернул и отправил в корзину для белья. Два раза одним полотенцем он не пользовался.
За ужином разговаривали мало. Вадим ел методично, зачерпывая от края глубокой тарелки.
— Свеклы переложила, — констатировал он, отодвигая посуду. — Сладко. Я же просил готовить по классическому рецепту, а не по твоим кулинарным фантазиям.
В субботу утром я стояла в супермаркете перед холодильником с молочкой. Высчитывала жирность кефира, потому что Вадим признавал только три и два десятых процента. Три и пять — слишком жирно, два с половиной — подкрашенная вода.
— Маринка? Глазам не верю!
Я обернулась. На меня надвигалась продуктовая тележка, доверху груженая какими-то яркими коробками, пакетами с соком, длинными батонами и рулонами бумажных полотенец. За тележкой стояла Оксана — подруга детства, с которой мы делили одну парту до девятого класса. Оксана ничуть не изменилась. Такая же растрепанная, громкая, в объемном свитере, с которого сползал длинный шарф.
— Оксанка… Привет, — я улыбнулась, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает. — Ты чего такая серьезная? Кефир гипнотизируешь? Бросай ты это дело. Слушай, мы же лет пять не виделись! Мой Костя сегодня на дачу не поехал, дома сидит, полку прибивает. Давай к нам вечером? Посидим, вспомним наши подвиги.
Я хотела привычно отказаться. У Вадима вечером по плану был просмотр аналитической передачи, требовалась полная тишина и свежезаваренный улун ровно в восемь. Но Вадим еще накануне уехал в командировку в область.
— А давай, — неожиданно для себя сказала я. — Только я Дашку возьму. — Да хоть слона бери! У нас и так дурдом.
Дурдом у Оксаны оказался просторным и очень светлым. В коридоре лежали чьи-то ролики, на вешалке громоздились куртки, из дальней комнаты доносился звук телевизора, а на кухне что-то громко шипело на сковородке.
Навстречу вышел Костя. Высокий, с взлохмаченными волосами. В одной руке он держал деревянную лопатку, другой вытирал лоб.
— О, гости! — обрадовался он. — Проходите, девчонки. Я там мясо жарю. Оксан, у нас тимьян есть? — В шкафчике посмотри! — крикнула подруга из комнаты, стягивая с моей Даши куртку. — Иди, малыш, там мой Данька в приставку режется, составишь ему компанию.
Даша робко покосилась на меня. Дома ей не разрешалось играть в приставку, потому что это портит зрение и мешает развитию. Я молча кивнула.
Мы прошли на кухню. Костя колдовал у плиты. Он потянулся за солонкой, задел локтем стопку тарелок, стоявших на самом краю стола. Верхняя тарелка съехала, упала на пол и разлетелась на десяток белых осколков.
Я зажмурилась. Инстинктивно втянула голову в плечи, ожидая неизбежного. Сейчас начнется. Сейчас он бросит лопатку, начнет громко отчитывать жену за посуду на краю, за кривые руки, за то, что в этом доме ничего нельзя поставить нормально.
— Ой, — сказал Костя.
В кухню заглянула Оксана.
— Кость, ты что там бьешь? — Да тарелку уронил. — Жалко, хорошая была тарелка.
Оксана спокойно открыла холодильник, достала салатник и поставила на стол. Никто не повысил голос. Никто не читал нотаций. Костя сгреб осколки в совок, высыпал в мусорное ведро и вернулся к своему мясу, напевая что-то себе под нос.
Я сидела на табуретке и смотрела на этот пластмассовый совок, на Костю, на Оксану. В груди что-то медленно разворачивалось. У меня перед глазами стоял прошлый четверг, когда Вадим двадцать минут отчитывал меня за то, что ложка для обуви лежала не на том месте где должна лежать. Двадцать минут холодного, методичного давления за кусок пластика. А здесь разбили тарелку. И всем было безразлично.
Остаток вечера пролетел быстро. Я смотрела, как Костя подливает Оксане сок, как смеется над ее шутками, как они вместе убирают со стола, перекидываясь короткими фразами без всякого скрытого смысла. Даша вышла из детской раскрасневшаяся, с горящими глазами — Данька показал ей игру про строительство городов.
В воскресенье вечером вернулся Вадим.
Я еще с порога поняла, что поездка прошла неудачно. Он снял обувь, прошел на кухню, провел указательным пальцем по подоконнику. Посмотрел на подушечку пальца.
— Я отсутствовал два дня, — начал муж. — Два дня. Можно было привести квартиру в порядок?
Я промолчала, продолжая резать хлеб.
— Я с кем разговариваю? — голос Вадима стал тише и от этого еще тяжелее. — Что это за пятно на плите?
— Молоко убежало. Я не успела вытереть, потому что помогала Даше собирать гербарий для окружающего мира.
— Вытру, — сказала я. — Ты вытрешь потом. А должно быть чисто всегда. В чем проблема организовать свой быт? Ты сидишь дома в выходные…
В коридоре громко скрипнула половица. Даша, услышав голос отца, пыталась проскользнуть из ванной в свою комнату. В руках она держала мокрого плюшевого зайца — решила его постирать сама. С заячьих ушей на ламинат капала вода.
Вадим обернулся.
— Стоять.
Дочь замерла.
— Что это? Ты льешь воду на ламинат, который я укладывал? Ты понимаешь, сколько стоит этот материал?
Вадим шагнул к дочери. Навис над ней. Даша вжала голову в плечи, точно так же, как вчера я на кухне у Оксаны. Заяц выскользнул из детских рук и шлепнулся на пол.
— Подними, — приказал Вадим. — Оставь ее в покое, — сказала я, делая шаг из кухни в коридор.
Муж медленно повернулся ко мне.
— Что ты сказала? — Я сказала, оставь ребенка в покое. Это просто вода.
— Ты будешь меня учить, как воспитывать дочь? — Вадим подошел вплотную. Его идеальный пробор казался сейчас неестественным. — В моем доме? Где ты живешь на всем готовом?
Я положила нож на тумбочку. Посмотрела на Вадима.
— Это не только твой дом, и наш тоже. И я больше не хочу, чтобы ты здесь находился.
Он усмехнулся.
— Не смеши. Куда ты без меня? Ты же ноль. Ничего не можешь организовать.
Он протянул руку и сильно сжал мое плечо.
— Извинись. И убери плиту.
Я стряхнула его руку, достала из кармана телефон и набрала номер участкового. Сан Саныча я знала давно, он жил в соседнем подъезде и часто курил на лавочке возле старой березы.
— Александр Саныч? Здравствуйте. Симонова беспокоит, из сорок пятой. Зайдите к нам, пожалуйста. Муж скандалит, выгонять буду.
Я сбросила вызов. Вадим смотрел на меня с такой страшной злобой, что я на миг испугалась его.
— Ты полицию вызвала? Позориться решила на весь дом? — Я решила жить нормально, — сказала я. — Собирай вещи.
Сан Саныч пришел через десять минут. В форменной куртке, с папкой под мышкой. Он окинул взглядом Вадима, меня и небольшую лужу от плюшевого зайца на полу.
— Что у нас тут? Заявление писать будем?
Вадим, который всю жизнь боялся любых официальных инстанций и публичных скандалов, мгновенно потерял весь свой лоск. Его правильная, выверенная картина мира не предполагала участкового в прихожей. Он что-то пробормотал про женские истерики, прошел в спальню, достал сумку и начал кидать в нее свои рубашки. Прямо вместе с деревянными вешалками.
Через полчаса за ним закрылась входная дверь.
Вадим приехал к матери на другой конец города. Эту часть истории мне позже слово в слово пересказала двоюродная сестра Вадима, которая в тот вечер зашла к тетке.
Зинаида Павловна встретила сына, выслушала путаный рассказ про то, как я сошла с ума на ровном месте, и сразу достала из нижнего ящика серванта толстую общую тетрадь.
Она села за кухонный стол, открыла чистую страницу и взяла ручку.
— Значит так, Вадик. То, что она с приветом, я тебе еще до ЗАГСа говорила. Развод — дело решенное. Но с пустыми руками ты оттуда не уйдешь.
Вадим сидел на табуретке и смотрел в окно на вечерние фонари.
— Квартира, — продолжала Зинаида Павловна, выводя крупные буквы. — Ремонт в ванной ты делал? Делал. Трубы менял? Менял. Кухонный гарнитур мы вам на годовщину дарили. Это половина стоимости. Плюс телевизор в зале ты покупал со своей премии. Подаем на раздел имущества.
— Мам, не надо, — тихо сказал Вадим.
— Что значит не надо? — Зинаида Павловна отложила ручку. — Ты свои кровные вложил, а она там с новым ухажером жить будет? И внучку тоже нечего жалеть, она вся в мать пошла. Ни копейки им не оставим. Завтра же к юристу идем. Найдем все банковские выписки.
Вадим посмотрел на мать. Сестра говорила, что в этот момент у него на лице появилось какое-то совершенно новое, незнакомое выражение. Делить кухонный гарнитур. Приходить с судебными приставами забирать телевизор. Выкручивать металлопластиковые трубы в ванной, где моется его дочь.
Он встал и задвинул табуретку под стол.
— Я сказал, не надо, мам. Никаких судов.
— Да ты в своем уме? Она же тебя обобрала!
— Никто меня не обобрал, — Вадим взял свою сумку, которую так и не распаковал в коридоре. — Пусть всё останется там. Как я дочери смотреть после этого буду?
В квартире было тихо.
Я сидела за столом и пила чай. Просто горячий чай, не элитный улун, заваренный по секундомеру, а обычный пакетик.
— Мам, — позвала Даша.
— Что, Дашунь?
— А можно я мультик включу? Без наушников.
— Конечно, включай, солнце мое, на полную. Никто не спит.
P.S. Прошло полгода, нас официально развели. Вадим, конечно, пытался всё переиграть и вернуть как было, но я слишком устала, да и любить там давно было нечего. Спасибо Оксанке — если бы не она, я бы, наверное, так до сих пор и жила в вечном страхе.
