— Сынок, помоги донести.
Она стояла у входа в магазин. Две сумки. В одной — хлеб, молоко, гречка. В другой — картошка. Тяжёлая.
Парень лет двадцати вышел из дверей. Телефон в руке. Наушники в ушах. Не услышал.
— Сынок, — повторила она громче.
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. На сумки. На свою куртку, на кроссовки.
— Некогда, бабуль.
И прошёл мимо. Быстро. Почти побежал. В телефоне кто-то смеялся. Он улыбнулся. Скрылся за углом.
Бабушка осталась стоять. Сумки тянули руки. Картошка давила.
Она вздохнула. Переложила пакеты в одну руку. Второй достала ключи. Маленькие, на тонком кольце.
— Ничего, — сказала она себе. — Сама донесу.
Пошла. Медленно. Старые ноги. Больная спина.
Ей семьдесят три. Живёт одна. Муж умер десять лет назад. Дочь в другом городе. Звонит раз в неделю. Говорит: «Мама, не болей». А как не болеть?
Сердце, давление, ноги. С утра встанешь — спина не гнётся. Разомнёшься, попьёшь таблетки — полегче.
Дочь зовёт к себе. «Мама, переезжай». А она не хочет. Там чужой город. Чужие стены. Зять, который молчит. Внуки, у которых свои дела.
— Я лучше дома, — говорит она.
— Как знаешь, — отвечает дочь.
И кладёт трубку.
До дома два квартала. Раньше она проходила их за пять минут. Сейчас — за пятнадцать. Останавливается, отдыхает.
На полпути села на лавочку. Поставила сумки на землю. Смотрела на людей.
Молодые мамы с колясками. Школьники с рюкзаками. Парни в наушниках. Девушки смотрят в телефоны. Никто не замечает.
Мимо прошла женщина лет сорока. Увидела бабушку. Отвернулась.
Мимо прошёл мужчина в костюме. Посмотрел. Ускорился.
Бабушка вздохнула. Встала. Подняла сумки. Пошла дальше.
Она думала о сыне. Не о том, который прошёл мимо. О своём. О том, кого нет.
Сын погиб пять лет назад. Авария. Ехал с работы, пьяный водитель на встречку. Сразу умер.
Бабушка не плакала на похоронах. Не плакала потом. Просто замкнулась. Перестала выходить. Сидела дома, смотрела в стену.
Дочь приезжала, забрала её к себе на месяц. Но бабушка вернулась. Дома стены родные. И сын здесь вырос. И память.
А теперь она просит чужого парня помочь. И называет его «сынок». Потому что каждый мальчик для неё — как сын. Которого нет.
Она зашла в подъезд. Лифт не работал. Третий этаж. Шестьдесят ступенек.
Поставила сумки на первую ступеньку. Подняла одну. Прошла пять ступенек. Остановилась. Вернулась за второй.
Так, по очереди. Сумка — пять ступенек. Потом обратно. Сумка — пять ступенек.
На втором этаже села прямо на лестницу. Дышала тяжело. Сердце стучало.
— Господи, — прошептала она. — Помоги.
Никто не пришёл. Никто не открыл дверь. Соседи были дома. Слышали, как она пыхтит. Никто не вышел.
Бабушка встала. Поднялась на свой этаж.
Открыла дверь. Занесла сумки в прихожую. Сняла пальто. Прошла на кухню. Села на табуретку.
Смотрела на пакеты. Хлеб, молоко, гречка. Картошка.
— Донесла, — сказала она пустой квартире.
Никто не ответил.
Она разобрала продукты. Поставила молоко в холодильник. Картошку в ящик. Хлеб в хлебницу.
Сварила чай. Съела печенье. Помыла чашку.
Подошла к окну. Смотрела во двор. Там бегали дети. Молодые мамы сидели на лавочке, болтали. Мужчина выгуливал собаку.
Все куда-то шли. Спешили. Смеялись.
А она стояла у окна. Одна.
Вечером позвонила дочь.
— Мама, как дела?
— Нормально, дочка.
— Что делала?
— Ходила в магазин.
— Тяжело нести было?
— Нормально.
— Мама, ты мне не говоришь. Я же чувствую.
— Всё хорошо, дочка. Не переживай.
— Мама, переезжай ко мне. Смотришь, как мучаешься.
— Я не мучаюсь. Всё нормально.
— Ты меня не слышишь.
— Ты меня не слышишь.
Помолчали.
— Ладно, мама. Я позвоню завтра.
— Позвони, дочка.
Бабушка положила трубку. Посмотрела на телефон. Чёрный экран. Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения.
Ни от кого.
На следующий день она опять пошла в магазин. Одна. Две сумки. Молоко, хлеб, крупа.
На выходе стоял тот же парень. Или похожий. Тоже в наушниках. Тоже в телефоне.
Бабушка хотела попросить. Открыла рот. Парень прошёл мимо, не глядя.
Она закрыла рот.
Пошла сама.
На полпути к дому она остановилась. Сумки тянули руки. Спина болела.
Села на лавочку. Рядом села девушка лет двадцати пяти. Тоже с сумками. Лёгкими, продуктовыми.
— Помочь вам? — спросила девушка.
Бабушка подняла глаза.
— Мне?
— Вам. Сумки тяжёлые.
— Да нет, — сказала бабушка. — Я сама.
— Давайте помогу. Мне не сложно.
Девушка взяла одну сумку. Бабушка вторую. Пошли вместе.
— Вы тут живёте? — спросила девушка.
— Да, в третьем подъезде.
— А я в пятом. Рядом.
— Спасибо тебе, дочка.
— Не за что.
Они дошли до подъезда. Девушка поставила сумку на ступеньку.
— Помочь занести?
— Нет-нет. Я сама. Лифт сломался, высоко. Ты иди.
— Точно?
— Точно, дочка. Спасибо большое.
Девушка ушла. Бабушка смотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на сумки.
Третий этаж. Шестьдесят ступенек.
— Ну что, — сказала она себе. — Давай, родная.
Через две недели бабушка снова шла из магазина. Две сумки. Хлеб, молоко, гречка, картошка.
На выходе стоял молодой человек. Лет восемнадцати. Без наушников. Увидел бабушку.
— Давайте помогу.
Она замерла. Посмотрела на него.
— Сынок?
— Давайте сумки.
Он взял обе. Пошёл вперёд. Бабушка еле поспевала.
— Вы куда?
— Третий подъезд, — сказала она. — Третий этаж. Лифт сломан.
— Ничего, донесу.
Он донёс. Поставил сумки у двери. Бабушка открыла ключом. Занесла в прихожую.
— Спасибо тебе, сынок.
— Не за что, бабушка.
Он ушёл. Быстро, по-молодёжному. Бабушка смотрела ему вслед.
Потом закрыла дверь. Прошла на кухню. Разобрала продукты.
— Вот и всё, — сказала она себе.
Села у окна. Смотрела во двор. Там бегали дети. Молодые мамы сидели на лавочке. Мужчина выгуливал собаку.
И вдруг она увидела того парня. Восемнадцатилетнего. Он шёл через двор, нёс сумки для какой-то старушки.
Бабушка улыбнулась.
— Вырос, — сказала она.
А потом заплакала. Не от обиды. От того, что добро всё-таки есть. Просто его надо дождаться.
