Стиральная машина сломалась в четверг. С нее все и началось, хотя тогда я этого еще не понимала.
Гриша и я прожили восемнадцать лет. Познакомились в автобусе, он возвращался со смены, я ехала в училище. Расписались быстро, через два месяца, потому что забеременела. Свекровь тогда сказала: «Ну хоть квартира у нее есть, не бомжиха». Я обиделась, но промолчала. Я вообще много молчала в те годы.
Квартира досталась от бабушки, двушка в Бежице, не новая, но своя. Гриша въехал, привез свой торшер, гитару и привычку хрустеть пальцами, когда нервничает. Я тогда не знала, что нервничать он будет часто.
Потом родился Валерка, Гриша устроился на завод слесарем, я подалась в страховые агенты. Моталась по клиентам, оформляла полисы, уговаривала людей застраховать жизнь и здоровье. Жили мы не шикарно, но и не бедно. Я так думала.
Гриша любил говорить «мы же договорились». Договорились копить на машину. Договорились не тратить лишнего. Договорились, что его калымы — проверка оборудования на чужих предприятиях — идут в общую копилку, на черный день. Я верила, потому что верить было проще, чем считать.
На нем всегда была рубашка навыпуск, даже дома, даже в воскресенье. Длинноногий, сухой, с темной прядью на затылке, которую он зачем-то отрастил после сорока. Когда нервничал, хрустел пальцами, суставы щелкали на всю комнату. Я к этому хрусту привыкла, как привыкают к скрипу половиц.
Машинка потекла в четверг утром, шланг лопнул, и вода хлынула на линолеум прямо под холодильник. Я подставила таз, вытерла пол, позвонила Грише на работу.
— Надо новую покупать, — сказала я.
Пауза. Хруст пальцев в трубке.
— Вер, ну ты чего? Сейчас не время. Подождем до весны, там премия будет.
— До весны полгода. Мне руками стирать?
— У мамы твоей есть машинка, съезди к ней. Не барыня, постираешь. Мы же договорились: лишнего не тратим.
Я промолчала. Положила трубку. Достала из-под ванной пластмассовый таз, желтый, с отколотым краем, еще бабушкин, и принялась замачивать белье. Порошок разъедал кожу, вода текла по запястьям, а я думала: куда деваются его калымы? Он ведь каждый месяц ездит, проверяет какое-то оборудование. Деньги есть, просто не для меня.
Через пару дней соседка Римма остановила меня у подъезда.
— Вер, я Гришу твоего видела на Фокина. Что-то он там часто бывает. У вас там знакомые, что ли?
— Может, по работе, — ответила я и не стала думать дальше.
На Фокина мне делать было нечего. Мои клиенты все в Бежице и на Володарке, на ту сторону города я не заезжала годами.
А потом он выдал мне деньги на машинку. Ровно столько, сколько нужно, копейка в копейку, будто заранее знал цену. Принес и положил на стол.
— Последние, — сказал, не глядя на меня. — Больше не проси.
Я купила стиральную машину, самую дешевую, без лишних режимов. Подключила сама, Валерка помог шланг прикрутить. Гриша помогать не пришел, смотрел футбол.
Вечером я заварила чай, села на кухне, и мне стало муторно. Не от усталости — от привычки терпеть, которая начинала давить, как тесная обувь.
Через месяц я предложила съездить в отпуск. Мы не отдыхали вместе с тех пор, как Валерка пошел в школу. Все лето — дача, огурцы, помидоры. Зимой — работа. Ни моря, ни санатория.
— Какой отпуск, Вера? — Гриша даже не оторвался от телефона. — Мы себе позволить не можем. Машину надо чинить, крыша на даче протекает. Потерпи.
Я посмотрела на его ноги. Новые кроссовки, белые, с красными полосками. Он купил их на прошлой неделе.
— Рабочие нужны были, — объяснил тогда.
А на обед каждый день ходил в кафе у завода, я видела чеки в куртке, когда относила в стирку.
В тот же вечер Валерка спросил за ужином. Сидел над тарелкой с макаронами и ковырял вилкой.
— Мам. А мы бедные?
Я чуть не выронила сковородку.
— С чего ты взял?
— У Сережки Потапова папа токарем работает, они в Турцию ездят каждый год. А Сережка говорит, что токарь меньше получает, чем наш папа.
Гриша побагровел, хрустнул пальцами и открыл рот, но я его опередила.
— Мы не бедные, сынок, — сказала я спокойно, глядя мужу в глаза. — У нас просто приоритеты другие.
Гриша дернул подбородком, встал из-за стола, ушел к телевизору. А Валерка посмотрел на меня так, будто ждал продолжения. Но продолжения не было.
Той ночью я долго лежала без сна. Повернулась набок, посмотрела на мужа: спал на спине, руки вдоль тела. Спокойный, уверенный. Человек, который знает, куда уходят деньги.
Утром, пока Гриша был в душе, я открыла приложение банка. Общий счет, на него приходили его калымы и моя зарплата. Промотала вниз. Увидела: одна и та же сумма уходила регулярно, раз в месяц, на карту, которой я не знала. Куда — не поняла. Закрыла приложение, посидела, глядя на потухший экран. Потом встала и пошла варить кашу Валерке, хотя он не просил.
Через пару дней в чате одноклассников мелькнуло сообщение от Эллы Шубиной: «Девчонки, давайте соберемся! Сто лет не виделись!» Я посмотрела, хотела ответить, но не стала. Не до встреч сейчас.
Встретила я Эллу все-таки через неделю на рынке. Не специально — покупала картошку, она стояла у прилавка с помидорами. Низенькая, плотная, черные волосы до лопаток, прямая челка. Элла всегда морщила лоб, когда разговаривала, хотя говорила легко, быстро, без тормозов.
— Верка! — заорала она через весь ряд. — Ты чего пропала? Давай хоть тут поболтаем.
Мы встали, она затараторила про одноклассников: кто развелся, кто внуков нянчит, кто уехал. Я слушала вполуха, кивала. А потом Элла, без всякого перехода, как она всегда умела, выдала:
— Слушай, а твой Гриша до сих пор ту квартиру сдает? Там же дом напротив магазина, на Фокина? Мы с Ленкой мимо проходили, она говорит: «О, Веркина машина». А я говорю: ну мало ли.
Я замерла. Картошка в сетке оттягивала руку.
— Какую квартиру, Элл?
— Ну, вашу. Гриша же ее сдает, разве нет? Я думала, ты знаешь. Димка Кротов рассказывал, он хотел снять, но дорого. Гриша ваш ему и предлагал.
Дальше она еще что-то говорила. Про Димку, про цены, про ремонт. А я стояла с сеткой картошки и не слышала ни слова.
Свою квартиру. На Фокина. Гриша ее сдает.
На Фокина я приехала через час. Сначала заехала домой, нашла в Гришином ящике ключ. На связке была бирка с номером дома. Раньше я не обращала внимания.
Дом напротив магазина, пятиэтажка с козырьком из профнастила. Подъезд, второй этаж. На двери никакой фамилии, но я узнала коврик: такой же лежал у нас, Гриша покупал их сразу три штуки на распродаже. Ключ подошел.
Однокомнатная, чистая, обставленная. На кухне — холодильник, новый, с дисплеем на дверце. Рядом — стиральная машина, белая, блестящая, с сенсорной панелью. Модель, которую я хотела, когда наша сломалась. Я помнила: я тогда показывала Грише в каталоге, а он сказал: «Ты что? За такие деньги?»
В шкафу висели его рубашки, его куртка. На полке — бритва, зубная щетка, тапочки у порога, его размер.
Я стояла посреди чужой квартиры, которая была не чужой, и думала о желтом тазе с отколотым краем. О своих руках, красных от порошка. О кроссовках на «рабочие нужды». О кафе, где он обедал каждый день, пока Валерка спрашивал, бедны
е мы или нет.
Вот куда уходили калымы. Вот что значило «мы же договорились».
Гриша уехал в командировку через три дня. Я ждала этого.
За первую неделю я нашла квартирантов. Молодую пару, спокойных, без детей. Показала квартиру, они согласились. Оплата вперед. Деньги я положила на свой счет, отдельный, которого Гриша не знал.
За вторую неделю я собрала его вещи. Аккуратно, без злости: рубашки сложила стопкой, куртку убрала в чехол, обувь рассовала по пакетам. На коробках написала маркером «Григорий» и отнесла к матери.
Квартирантов заселила в субботу. Они привезли свои занавески, кошку и фикус. Я отдала им ключи и уехала к сестре.
Гриша позвонил в понедельник. Голос спокойный, обычный.
— Вер, я завтра приеду. Купить что-нибудь?
— Не надо, — ответила я. — Только предупреждаю: дома живут другие люди. Я сдала квартиру.
Пауза. Долгая, тяжелая. Потом хрустнули пальцы.
— Ты… что?
— У тебя есть квартира, Гриш. На Фокина. Уютная. Там и холодильник новый, и машинка стиральная. Такая, знаешь, с паровой функцией. Живи.
— Вера, это наша квартира. Ты не имеешь права…
— Ты не имел права врать, — сказала я тихо. — Мы с Валеркой стирали руками. Не ездили в отпуск. Считали каждую копейку. А ты обставлял себе запасную жизнь. Тебе на Фокина лучше, чем с нами? Вот и живи на Фокина.
Я положила трубку. Руки не дрожали.
Гриша живет на Фокина. Один. Его запасной аэродром стал единственным. Он звонит Валерке по воскресеньям, жалуется, что я поступила жестоко, что так нельзя. Валерка слушает, вешает трубку и говорит мне:
— Мам, а мы теперь нормально заживем?
Развод мы не оформили. Гриша не раскаялся, я не простила. И вряд ли помиримся.
Элла звонила, извинялась. Я сказала:
— Не извиняйся. Спасибо тебе. Правда.
Теперь я живу с сыном в снятой однушке рядом со своим офисом. Деньги от квартирантов идут на аренду и на Валерку. Купила себе новую куртку, первую за много лет. Стираю в своей новой машинке — той самой, с паровой функцией.
