Мы сидели за столом. Я накрыла как умела: салат оливье, селедка под шубой, курица в духовке. Столько лет не готовила на троих.
Ленка привела его знакомиться. Олег. Высокий, при галстуке, с холеными руками. Работает в банке, ездит на хорошей машине, квартиру снимает в центре.
– Мам, он такой заботливый, – щебетала дочка. – Такой внимательный.
Олег улыбался. Смотрел по сторонам. Оценивал.
Я подала чай, поставила пирог с яблоками. Ленка рассказывала про их планы: пожениться, жить вместе, потом дети.
– Нужно только с жильем решить, – сказал Олег, жуя пирог. – Пока снимаем, а это деньги на ветер.
Ленка кивнула, посмотрела на меня.
– Мам, мы тут подумали…
Олег меня перебил:
– Эта однокомнатная когда освободится?
Я не поняла сначала.
– В каком смысле?
– Ну, – он развел руками, – когда вы переедете к себе, скажем, в деревню или в дом престарелых. Освободится квартира, мы сделаем ремонт, въедем.
Ложка выпала у меня из рук.
Ленка смотрела в тарелку. Красная, как помидор.
– Я никуда не переезжаю, – сказала я. – Это моя квартира.
– Так вы же пожилая, – Олег даже бровью не повел. – Зачем вам одной двушка? А нам молодым нужна своя жилплощадь. Мы же семья.
Я посмотрела на дочь.
– Лена, ты это слышишь?
Она молчала. Потом тихо сказала:
– Мам, ну правда, зачем тебе одной две комнаты? Ты же все равно скоро…
Не договорила.
Я встала, собрала тарелки, ушла на кухню. Слышала, как они шепчутся в комнате. Олег что-то втолковывал, Ленка всхлипывала. Потом хлопнула входная дверь. Они ушли, не попрощавшись.
Я растила Ленку одна. Муж ушел, когда ей было три года. Сказал: «Не могу больше, ты все время с ребенком». Ушел к другой, у которой не было детей.
Я осталась с дочкой, с однокомнатной квартирой и с работой медсестры. Смены ночные, смены дневные, подработки. Ленка у бабушки, потом в садике, потом в продленке. Я прибегала, кормила, укладывала и снова на работу.
Денег не хватало. Я экономила на себе. Ходила в одном пальто десять лет. Не красилась, не стриглась, не ходила в кафе. Все – Ленке. Лучшая школа, репетиторы, курсы английского, джинсы как у всех.
– Мам, ты такая серая, – говорила она, когда стала постарше. – Почему ты не носишь нормальную одежду?
– Потому что я оплачиваю твои курсы, – отвечала я.
– Ну и что, – пожимала она плечами. – Ты же мать, должна.
Должна. Я всю жизнь должна. Рожать, кормить, одевать, учить, помогать. А кто мне должен? Никто.
Она выросла. Закончила институт, устроилась на работу. Снимала квартиру с подругами, потом с парнями. Я помогала, чем могла: то продукты куплю, то деньги переведу, то рассрочку на телефон оплачу.
– Мам, ты моя спасительница, – говорила она.
А потом появился Олег. Успешный, перспективный. Она влюбилась, как кошка. Готова была на все, лишь бы он ее заметил.
– Мам, он такой. Ты не представляешь.
Я представляла. Я таких уже видела. Муж был такой же. Уверенный, красивый, с планами. А потом оказалось, что планы у него только на мою зарплату.
Но Ленка не слушала. Любовь – это когда уши закрыты, глаза не видят, а голова не соображает.
Она привела его знакомиться. Я нарядилась в лучшее платье, испекла пирог. Хотела понравиться. Думала, может, для дочки наконец-то появился достойный мужчина.
А он спросил про квартиру.
Ленка не звонила три дня. Я сама набрала.
– Ну как вы?
– Нормально, – холодно ответила она.
– Ты обиделась?
– Мам, ну правда, зачем тебе две комнаты? Ты все равно одна. Мы бы тебе помогали, внуков бы нянчила. А так… Ты эгоистка.
У меня перехватило горло.
– Я эгоистка? Я, которая всю жизнь на тебя пахала?
– Никто тебя не просил, – отрезала она. – Ты сама хотела. Сама родила, сама воспитывала. А теперь могла бы помочь.
Я сбросила звонок.
Сидела, смотрела на стену. Вспоминала: ночные смены, кули с картошкой, пальто с чужого плеча, гречку без масла, отложенный рубль на ее новые кроссовки. И она говорит – никто не просил.
Через неделю пришла повестка в суд. Ленка подала на алименты.
Мне пятьдесят семь лет, я на пенсии. Она требует, чтобы я платила, потому что она учится в магистратуре.
Я позвонила юристу. Спросила:
– Это законно?
– По закону – да, – ответили мне. – Родители обязаны содержать детей до двадцати трех лет, если те учатся очно.
– Но она работает, – сказала я. – У нее жених с деньгами.
– Это не важно.
Я положила трубку. Чувствовала себя преданной. Не просто брошенной – обворованной. Она хотела забрать квартиру, а когда не вышло – решила вытрясти последнее.
На суд я пришла. Ленка сидела с Олегом, важная, нарядная. Посмотрела на меня, как на пустое место.
– Ваша дочь учится очно, – сказала судья. – Вы обязаны платить.
Я встала.
– У меня пенсия пятнадцать тысяч. Я плачу за квартиру, за лекарства. У меня нет денег.
– Продайте квартиру, – громко сказал Олег из зала. – Переезжайте в деревню. У нас в области дешево.
Я посмотрела на него, потом на дочь.
– Ты согласна с ним?
Ленка отвела глаза.
– Мам, ну правда. Зачем тебе квартира? Мы бы тебе помогали.
– Ты сейчас просишь меня отдать последнее, – сказала я. – У тебя есть руки, голова. Ты можешь работать.
– Учеба, мам. Мне некогда.
Я вышла из зала. Сердце колотилось, руки тряслись. Судья назначила алименты – пять тысяч в месяц. Пять тысяч из моих пятнадцати.
Я не стала обжаловать. Не было сил.
Первые полгода я платила. Съежилась, экономила на лекарствах, на еде. Хлеб и картошка, иногда курица по праздникам. Соседка давала яблоки со своего участка – спасибо ей.
Ленка не звонила. Деньги уходили с карты, и тишина.
Потом я узнала, что она бросила учебу. Вышла замуж за Олега, забеременела. Сидит дома, не работает. А алименты – все равно получает. Через суд, приставы снимают с моей карты каждый месяц.
Я позвонила.
– Забери заявление.
– Не могу, мам. Олег говорит, что нам нужны деньги.
– Твой муж зарабатывает.
– Ему не хватает.
Я сбросила звонок. Поняла: она выбрала его. Продала меня за его обещания.
Через год я продала квартиру. Не ей, конечно. Молодой паре с двумя детьми. Они заплатили хорошие деньги. Я купила маленькую студию в другом конце города, остаток положила на счет.
Ленка узнала от соседей. Позвонила – впервые за год.
– Мам, ты что? Это же наша квартира! Бабушкина!
– Она была моя, – сказала я. – Я ее купила, когда вышла на работу после декрета.
– А мне? Что мне?
– А тебе – ничего. У тебя есть муж. Пусть он тебе покупает квартиру.
– Ты злая, – заплакала она. – Ты всегда была злой.
Я слушала и не верила. Злая – это та, которая не отдала последнее. Злая – это та, которая не захотела умереть в деревне, чтобы дочка жила в двушке.
– Я люблю тебя, Лена, – сказала я. – Но жить я буду для себя. Впервые за всю жизнь.
– Тогда не звони мне больше.
– Хорошо.
Я повесила трубку. Поставила чайник, достала пирог – напекла вчера. Села у окна. За окном сирень цвела. В студии было тесно, но тепло. Только мое. Никому ничего не должна.
Ленка родила, прислала фото. Я посмотрела, улыбнулась и удалила. Она не звонит – я тем более.
Иногда встречаемся в магазине. Она отворачивается. Олег смотрит сквозь. Я прохожу мимо.
Соседка говорит: «Зря ты так. Простила бы, помирились бы. Дочь же».
Я молчу. Потому что нечего сказать. Прощать можно того, кто просит прощения. А она не просит. Она ждет, что я приду с деньгами и квартирой.
Пусть ждет. Я теперь умею ждать. Всю жизнь ждала спасибо – не дождалась. Теперь ждать нечего.
Я живу в своей студии, пью чай с пирогами, смотрю сериалы. Соседка заходит, говорит, что я счастливая.
Счастливая – громко сказано. Скорее свободная. Никто не сидит на шее, не тянет жилы, не смотрит на мою квартиру голодными глазами.
Ленка как-то прислала сообщение: «Мам, давай мириться. Внуку нужна бабушка».
Я не ответила. Внуку нужна бабушка с квартирой. А без квартиры – не нужна.
Я решила: пусть растет без меня. Так будет честнее. Чем вырастет и тоже спросит: «Эта однокомнатная когда освободится?»
