— Электрика вызывали? В заявке написано — щиток искрит.
Дверь открылась, и Геннадий забыл, зачем приехал.
На пороге стоял Альберт. В растянутых трениках, с полотенцем через плечо — будто только от умывальника. За его плечом видна была комната: диван с примятой подушкой, чемоданы вдоль стены, гладильная доска, а на доске — стопка выглаженных рубашек со стрелками на рукавах. Парадные рубашки Альберт признавал только со стрелками.
Молчали, наверное, секунды три. Потом Альберт улыбнулся — широко, как умел улыбаться только он, — но глаза в этой улыбке не участвовали.
— О! Гена! А я ещё думаю: голос за дверью знакомый… Заходи, чего встал. Мы тут объект взяли с партнёром. Под сдачу. Я пока сам присматриваю, чтоб не растащили чего.
В прихожей на тумбочке лежал хоккейный шлем Вадика. Сверху — Снежанина косынка, та самая, васильковая. Объект, значит.
— Щиток где? — спросил Геннадий.
Щиток был в коридоре, старый, автоматы вперемешку с пробками, скрутки на синей изоленте — кто-то тут уже «улучшал» до него. Геннадий работал молча. Альберт стоял рядом и говорил. Про партнёра. Про то, что рынок нынче не тот, но кто понимает, тот поднимется. Про то, что сдадут они эту квартиру, возьмут вторую… Голос у него был прежний, бодрый, только частил он сильнее обычного — как мотор, который боится заглохнуть на холостых.
Из комнаты выглянул Вадик, сказал «здрасьте, дядь Ген» и спрятался. На кухне тихо звякнула посуда и затихла — Снежана не вышла вовсе.
Геннадий поставил два новых автомата, перебрал скрутки, закрыл щиток. Альберт полез в карман:
— Сколько с меня? Давай по прейскуранту, без родственных скидок, не люблю я этого.
— По прейскуранту — нисколько. — Геннадий собирал инструмент не глядя. — Заявку отменили. Адресом ошиблись.
Он уже спускался, когда Альберт догнал его на лестнице и взял за рукав. Вблизи стало видно: побриться он сегодня забыл. А Альберт не забывал побриться даже в отпуске, на рыбалке, куда его однажды затащили всем семейством.
— Гена. — Голос был тихий и трезвый. — Нашим — не надо. Ольге, маме. Никому. Я сам. Понял?
— Чего — понял?
— Всё ты понял, — сказал Альберт и пошёл наверх, не оборачиваясь.
***
Свояками они стали восемнадцать лет назад: Снежана, младшая сестра Ольги, привела тогда в дом высокого парня в пиджаке, и парень за один вечер успел объяснить всем, где надо брать товар, почём его отдавать и почему все вокруг живут неправильно. Тёща, Зоя Семёновна, была очарована. Геннадий — не очень. Но Снежана смотрела на своего Альберта так, что вопросы отпадали: любит. И он её любил — это бы и злейший враг подтвердил.
Жили с тех пор, как положено родне: дни рождения, проводы да встречи, картошка у тёщи. Альберт торговал — сперва точка на вещевом рынке, потом два павильона, хозяйственный и посудный. Дело у него стояло крепко, голова работала, язык — тем более. А у языка была одна привычка: пройтись по свояку.
— Шевелиться надо, Гена! — говорил он через стол, и за столом смеялись. — Кто на зарплате сидит, тот сидит. А кто шевелится — тот едет.
Геннадий не обижался. Или считал, что не обижается. Он вообще был не из обидчивых: электриком отработал тридцать лет, из них последние десять — на себя, с бригадой из двух парней, Руслана и Антона. Руки у него были такие, что запись к нему стояла на месяц вперёд. Жил не богато, но ладно: своя двушка, фургон для работы, дочь Карина выучена, выдана замуж в областной город и счастлива там не напоказ.
Одну только занозу он носил, и заноза была восьмилетней давности. Он тогда купил машину — первую свою легковую. Восемь лет откладывал, взял пятилетнюю, вишнёвую, ухоженную — со стеклоподъёмниками, между прочим. И в первое же воскресенье пригнал к тёще — не хвастаться даже, просто приехал, как всегда приезжал. Альберт вышел во двор со стаканом чая, обошёл машину кругом, постучал пальцем по крылу и сказал:
— Музей на колёсах. Восемь лет, говоришь, копил? — И покачал головой, и добавил уже не Геннадию, а всем, кто был во дворе: — Шевелиться надо было, Гена. Лет двадцать назад.
Засмеялись тогда двое: сам Альберт и сосед через забор, из вежливости. Ольга вспыхнула. Тёща захлопотала и стала звать всех в дом. Карина, тогда ещё школьница, молча взяла отца за руку. А Геннадий промолчал. Всю жизнь он на эти подколки отшучивался — а тут промолчал. И запомнил на всю жизнь, как стоял возле своей вишнёвой, восемь лет жданной машины — и стыдился её.
С тех пор машина исправно ездила, Альберт исправно шутил, Геннадий исправно отшучивался. Только Ольга знала, чего ему стоит каждый семейный сбор, и говорила: не заводись, Гень, у него радио такое — не выключается. Он же не со зла.
Может, и не со зла. Только заноза — она от умысла не зависит. Сидит и сидит.
***
После того вызова Геннадий неделю ходил тяжёлый. Ольге не сказал ни слова — и сам себе объяснил почему. Скажи он ей — она кинется к Снежане, Снежана заплачет, Альберт узнает, кто разнёс. И всё, конец человеку. Пыль в глаза — это было последнее, что у Альберта оставалось своего. Отнимать у человека последнее Геннадий не умел.
А дела, как выяснилось потом, обстояли так. Вещевой рынок, где стояли оба павильона, по весне снесли — землю отдали под жилой квартал. Альберт перебрался в торговый центр, на второй этаж, где аренда съедала всю выручку, а народ шёл мимо, в сетевые магазины. К лету он понял, что тонет, но понял по-своему: взял кредит на товар, чтобы проскочить. Не проскочил. К августу продал машину и рассчитался с поставщиками, свою двушку сдал хорошим людям, а семью перевёз в съёмную комнату на окраине — разницей гасить то, что осталось. Всё это Геннадий узнал не от него, понятно. Это потом, у костра, Альберт сам разложит всё по полочкам ровным голосом, каким чужой баланс читают. А тогда, в начале сентября, была только стопка парадных рубашек на гладильной доске в чужой комнате — и Вадик.
Вадик пришёл к ним в субботу — за дрелью: батя велел полку повесить, а у хозяйки из инструмента один веник. Геннадий усадил парня на кухне, налил компота. Вадик выпил два стакана подряд, умял полбатона и сообщил, что хоккей он бросил. Сам. Надоело, наигрался за восемь лет — чего там, в этом хоккее, не видали. Говорил он это в стол, крутил в пальцах сушку и так старательно скучал лицом, что у Геннадия заныло под рёбрами. Защитником парень был. Тренер его при всей команде «фундаментом» звал.
— А батя как? — спросил Геннадий осторожно. — Дела как у него?
— Нормально, — быстро сказал Вадик. — Партнёр у него. Объекты. — Поднял глаза и посмотрел вдруг взросло, тяжело: — Дядь Ген. Вы ж у нас были, я видел. Вы только маме не говорите, что я приходил. И тёте Оле не надо. Ладно?
Вот так, подумал Геннадий. Пятнадцать лет человеку, а наука уже отцовская, слово в слово: нашим — не надо, я сам.
Вечером, как всегда по выходным, звонила Карина — рассказывала про мужа, про новую квартиру, Ольга смеялась в трубку и грозила приехать проверить, что у них там за ремонт. Геннадий слушал из кресла её смех и думал: в его доме всё на своих местах. А от этого «всё на местах» до съёмной комнаты с чужой мебелью — один снесённый рынок и один кредит. Оступиться любой может. Не любой умеет, оступившись, попросить руку.
***
На картошку к Зое Семёновне съезжались всегда во вторую субботу сентября — это было как Новый год, только с лопатами. Тёща жила в посёлке за городом, держала огород в пятнадцать соток и картошку сажала на всю родню, сколько её ни отговаривали.
Альберт на картошку обычно приезжал, как на приём: к одиннадцати, в белых кроссовках, с тортом из кулинарии. Час ходил по полю с телефоном у уха, потом его «срывали дела». «Торговля выходных не знает!» — кричал он уже от калитки, и тёща махала вслед: езжай, кормилец, езжай.
В эту субботу Геннадий заехал за ними сам. Позвонил накануне и сказал коротко: мне через ваш край по пути, в восемь жду у подъезда. Альберт в трубке помолчал и ответил: добро. Не спросил даже, откуда Геннадий знает, который теперь у них «край». Оба сделали вид, что так и было всегда.
Копали все: Геннадий с Ольгой, Снежана, Вадик, сама Зоя Семёновна — куда ж её денешь с борозды. И Альберт. Вот это было новое. Альберт — в линялом спортивном костюме, которого Геннадий на нём отродясь не видел, — копал. Копал неумело и зло, лопату вгонял, как врага, вёдра носил по два сразу. К полудню стёр ладони. Геннадий увидел, как он, отвернувшись, дует на руку, сходил к фургону и принёс вторую пару рукавиц. Привычка у него была такая — возить две: одну себе, одну тому, кто без.
— Держи. Черенок — он шкуру не спрашивает.
Альберт взял. Надевал долго, не глядя. Сказал в землю:
— У тебя всегда всё с собой, да? Запасливый.
— Работа такая, — сказал Геннадий. — В ней запас — половина дела.
Обедали тут же, во дворе, наскоро — тёща только успевала подкладывать Вадику. После обеда всё и случилось.
Через дорогу от Зои Семёновны жила Марфа Ильинична — соседка с глазами острыми, как шило, и с кумой в городе. Она подошла к забору вёдра одолжить, а заодно спросила — громко, на всё поле:
— Альберт-то ваш чего это лопатой машет, а не торгует? А мне кума сказывала: на месте его павильонов, в торговом-то центре, теперь аптека сидит! Я ещё думаю: как же так? У Зои зять — торговый человек, а с места съехал…
Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как у колодца капает с ведра. Зоя Семёновна выпрямилась над бороздой и посмотрела на Альберта — и по лицу её, медленно, как сырость по стене, поползло понимание. Снежана стояла белая, с пустым ведром в руке. Вадик воткнул лопату и не поднимал головы. Альберт открыл рот — и Геннадий увидел то, чего за восемнадцать лет не видел ни разу: закрыть рот свояку было нечем. Кончились у человека слова.
— Точки он закрыл, — сказал Геннадий. — Ещё весной. Я его полгода к себе в бригаду сманивал — еле уломал. Мне человек нужен позарез: заказы вести, с людьми говорить, материал выбивать. Считать я умею, а торговаться — нет, меня каждый второй заказчик объегоривает. А он — умеет. С понедельника у меня работает. Так что аптека пусть сидит. Нам не жалко.
Марфа Ильинична поморгала. Помолчала. И сказала уже другим голосом, обыкновенным:
— А-а… Ну, это по-людски — к своим-то. Свои своих не бросают.
— Не бросают, — согласился Геннадий.
— На зарплату, что ли? — тихо спросила Зоя Семёновна, и непонятно было, у кого она спрашивает.
— На зарплату, мама, — сказал Альберт. Голос у него сел, но он его выровнял. — Зато дома ночую. И спина пока целая.
— Ну и слава богу, — сказала тёща и наклонилась к борозде. — Ну и слава богу. А то торговля, торговля… Вёдра вон стоят, кормилец. Таскай давай.
И поле зашумело дальше, как ни в чём не бывало: лопаты, вёдра, Вадиково «куда сыпать?». Только Снежана ушла в дом — и следом, переглянувшись с Геннадием, ушла Ольга. О чём они там час говорили, какие слёзы лились — то их, сестринское. Вышли обе с красными глазами и спокойные.
***
Ботву жгли в сумерках, когда поле лежало уже голое и мешки стояли вдоль борозды рядком, как солдаты на поверке. Дым стелился низко, пах горько и празднично — тем самым осенним дымом, от которого всякий человек делается лет на двадцать моложе. Альберт подошёл, протянул рукавицы:
— Держи. Постирать бы их, да у нас на квартире стиральная машина по записи.
— Себе оставь. В понедельник пригодятся.
Альберт повертел рукавицы в руках. Сел рядом на чурбак. Молчал так долго, что Геннадий успел дважды поворошить костёр.
— Зачем? — спросил наконец Альберт. — Вот это всё, сегодня, при Марфе. Тебе — зачем? Я ж тебя восемнадцать лет поедом ел, при всех. Тебе бы сегодня сидеть да смотреть, как с меня шкура слазит. Заслужил. Имел полное право. А ты — «сманивал, еле уломал»… Зачем?
Геннадий пошевелил палкой ботву. Искры поднялись и погасли.
— Затем, что ты мне восемнадцать лет говорил: шевелиться надо. Вот я и пошевелился. Первый раз тебя послушался — и ничего, понравилось.
Альберт хмыкнул. Смотрел в огонь.
— Я ведь не со зла, Гена. Сейчас скажу — не поверишь… Я боялся. Всю дорогу боялся. У нас же, у торговых, как: остановился — утонул. Вот я и грёб. А кто на берегу сидит — тех дразнил. Чтоб самому в воду не глядеть. — Он кивнул в сторону калитки, где стоял Генин фургон. — А берег-то, выходит, вон у кого был. У того, кто щитки перебирает.
— Машину мою помнишь? — спросил Геннадий. — Вишнёвую. Музей на колёсах.
— Помню. — Альберт поморщился, как от кислого. — Дурак был. Ты уж извини… столько лет прошло, а помнишь ведь.
— Помню, — сказал Геннадий просто. — Она ездит, кстати. Карине отдал, они с мужем катаются. Музей, а ездит.
— Во. А павильоны мои — не ездят. — Альберт коротко посмеялся, нехорошо, и тут же стал серьёзный. — Я тебе по-честному скажу, чтоб ты знал, кого берёшь. Долгу на мне — до весны гасить, если жилы тянуть. Квартиру сдали, комнату снимаем, машину продал. Вадька про хоккей врёт, что сам бросил… то есть это он мне врёт, а я делаю вид, что верю. Вот такой я ценный кадр. Не передумал?
— Не передумал, — сказал Геннадий. — Мне не кадр нужен. Мне нужен человек, который за моё дело глотку порвёт, как за своё. Ты за своё рвал — я видел. Одно условие: без белых кроссовок. У нас грязно.
— Переживу, — сказал Альберт. — Я, оказывается, много чего переживаю. Сам удивляюсь.
Помолчали. От дома крикнула тёща: чайник вскипел, идите, пока горячий. Альберт поднялся первым, отряхнул колени, подал Геннадию руку — раньше за ним не водилось.
— Слышь, Гена. А складно ты Марфе задвинул — «полгода сманивал». Врёшь и не краснеешь. Не ожидал.
— А я не врал, — сказал Геннадий. — Я, может, тебя восемнадцать лет сманиваю. Сам только сегодня понял.
***
В конце октября, в осенние каникулы, на их объекте — двухэтажный дом под чистовую отделку — появился подсобник: таскал кабель, мёл за штукатурами, подавал и не путал. К ноябрю подсобник купил себе коньки — сам, с заработанного, до копейки своего — и по субботам стал пропадать на катке. Тренер, говорят, когда «фундамент» вернулся, только крякнул и отвернулся к бортику. Бывает у мужиков такой насморк, осенний.
Альберт в бригаде прижился так, будто всю жизнь там стоял. Заказчики, что раньше на каждой смете выкручивали Геннадию руки, теперь сами не понимали, как соглашались на честную цену — да ещё и благодарили. Руслан с Антоном поначалу косились, потом Антон сказал уважительно: торговый человек. А Руслан помалкивал, но материал со склада им теперь отпускали без очереди — Альберт и там успел со всеми сговориться.
А в первую субботу ноября, в семь утра, Геннадий подъехал к дому на окраине и увидел: Альберт уже ждёт у подъезда. В рабочей куртке, с термосом под мышкой. В руках — две пары новых рукавиц, брезентовых, с двойной ладонью.
— Это чего? — спросил Геннадий, перегнувшись и толкнув ему дверцу.
— Одна — тебе. — Альберт сел, пристроил термос в ногах. — У тебя ж привычка: возить вторую, для того, кто без. А обе драные, я смотрел. Непорядок. Ты теперь человек с кадрами.
Рукавицы легли между ними на сиденье — две пары, новые, одинаковые.
— Ну что, — сказал Геннадий, трогаясь. — Поехали?
Фургон выкатил на пустую утреннюю улицу и пошёл мимо торгового центра. На втором этаже там сидела аптека. Альберт не повернул головы — он свинчивал крышку с термоса и пристраивал на панели две кружки.
— Держи, с лимоном навёл. И это… шевелиться надо, Гена. Восьмой час. Работа ждать не любит.
