Оксана слушала, и по коже бежали мурашки. Нет, ей не жалко было маму, ей до слез было жалко бабушку, которая ее воспитала. Не потому, что мама много работала, а потому что пила как лошадь. Не в праздники, не по выходным, а каждый день с утра и до тех пор, пока не вырубалась. Её звали красивым именем Людмила, но за глаза все на районе звали Люська-пропащая.
Она мало что помнила из своего детства, будто бы отрывки. Вот мама бьет бабушку по плечу, но та падает на колени и плачет. Вот Люська орет: «Давай деньги, старая, не жалей!» Вот она просит у бабушки красивого зайца в магазине, а та стыдливо отводит глаза. Вот она идет в садик и там нянечка кормит ее отдельно запеканкой, бормоча: «Горемыка ты, горемыка». Вот она приходит радостная в садик в новых туфлях, а Маша заливисто хохочет и кричит: «Нищенка, мама их вчера выбросила».
Бабушка ее очень любила и старалась дать внучке все, что может. Если бы не ее дочь, они бы хорошо жили. Иногда, когда Людмила в очередной раз забирала у нее все деньги и она вынуждена была клянчить у соседей хоть немного продуктов, те спрашивали:
— Анна, чего ты терпишь эту алкашку? Выгнала бы вон, пусть пропадает.
Она только вздыхала и грустно отвечала:
— Куда я её выгоню? Какая-никакая, но моя дочь. Пропадёт ведь без меня совсем.
Оксана не понимала этого упрямства. Она не понимала, зачем терпеть эту алкоголичку. Каждый раз при виде пропитой матери с гнилыми зубами она хотела убежать, спрятаться, исчезнуть. Но жизнь не стоит на месте и понемногу все налаживается. Она окончила школу, выучилась на бухгалтера, устроилась работать.
Только в жизни матери все было неизменно. Иногда она пропадала на время. Уходила к очередному «жениху», потом возвращалась, избитая, худая, злая. Иногда жила дома, выносила из квартиры всё, что можно продать: бабушкины серьги, старый телевизор, даже посуду.
Оксана, когда начала зарабатывать, чудом нашла комнату в общежитии и съехала туда. Приезжала к бабушке, приносила продукты, деньги, лекарства. Уговаривала переехать к ней. Знала, что только за ней закроется дверь и ее мать моментально все утянет. Как-то пришла пьяная, когда дочь была в гостях и вытащила из кармана Оксаниной куртки пять тысяч. Она не стерпела, ответила силой. Бабушка разнимала их, плакала, причитала: «Перестаньте, обе перестаньте».
В двадцать три года она вышла замуж. Сергея она обожала, ведь у него была непереносимость алкоголя. Родила сначала дочку, потом сына. Жили в съёмной двушке, потом купили квартиру в ипотеку.
Так прошло десять лет. И тут в ноябре позвонила бабушка. Голос дрожит:
— Оксана, маму твою сбила машина.
— Как сбила?
— Просто жуть, — запричитала дрожащим голосом бабушка. — Она шла пьяная по трассе, за городом. Что она там делала? Какой черт ее туда понес? Темно было, она вся чёрном, видимо, водитель ее не заметил. Скрылся, а ее чудом нашли, в кювете лежала. Сейчас в реанимации, говорят, чудом осталась жива.
Оксана молчала. Она слышала, как дети играют в соседней комнате, Сергей, что-то напевая, убирает на кухне. Обычный вечер, который по идее должен был стать для нее трагическим. Но в душе было пусто.
— Ты приедешь в больницу?
— Нет.
Она не поехала ни в этот день, ни в следующий. Бабушка звонила, рассказывала о состоянии матери, но она пропускала все мимо ушей. Только когда через неделю та заявила, что мама вышла из комы, хмыкнула. Честное слово, ни богу свечка, ни черту кочерга.
Через пару недель она решилась и поехала в больницу. Мать перевели в общую палату, она немного оклемалась. Зачем поехала? Она не знала, зачем. Может, проститься. Может, плюнуть в лицо. Может, убедиться, что та действительно жива, и можно спокойно жить дальше, зная, что справедливость существует и пьяную мать, которая била свою дочь и обворовывала свою маму, наказали. Не бог, не закон, а просто пьяный водитель на темной дороге.
Оксана зашла в палату. Люська, язык не поворачивался называть ее мамой, лежала на кровати, вся в гипсе, с капельницей в руке. Лицо серое, изможденное, глаза закрыты. Она села на краешек и пристально посмотрела на больную. И ничего не почувствовала. Ни жалости, ни злости, ни облегчения.
Люська открыла глаза через минуту. Посмотрела мутным взглядом, будто бы не узнавая. Потом её лицо исказилось:
— Оксана… — прохрипела она. — Дочка…
— Не называй меня так, — с брезгливостью сказала Оксана. — Я тебе не дочка.
Вскочила и рванула прочь из палаты. Нет, нет у нее к этому существу ни любви, ни жалости. Бабушка доносила до нее новости. Люська восстанавливается, врачи говорят, что ходить будет, но с палочкой.
— Она не пьёт, — добавляла бабушка осторожно. — Совсем.
— Конечно не пьет, никто же не приносит, а сама не встает, — с издевкой отвечала Оксана.
— Прости ты ее.
— Простить? За то, что она вытворяла все мое детство? Нет.
Люську выписали, она вернулась к матери. И внезапно устроилась на работу. Впервые в жизни. Практически в пятьдесят пять лет. Стала мыть полы в продуктовом магазине рядом с домом. Теперь она отдавала большую часть зарплаты на коммуналку и продукты. Женщина изменилась не только внешне, но и внутренне. Стала какой-то тихой, робкой, виноватой. Разговаривала шёпотом, боялась повысить голос.
Через год бабушка умерла. Люська рыдала на похоронах, целовала ей руки. Оксана стояла, стиснув зубы. За что? Почему так рано? Ведь еще жить да жить?
После похорон Люська осталась в квартире одна. Оксана сначала не знала, что делать. Не бросать же человека, который хотя бы пытается. И потом, бабушка перед смертью просила: «Не оставляй её совсем. Помогай, если можешь. Это же мать».
Оксана не хотела помогать. Вот честно не хотела. Поэтому предложила бартер.
— У тебя график работы два через два. У нас с мужем часто авралы, можешь подстраховывать? Иногда надо будет детей забрать из садика и школы? Я буду за это доплачивать.
— Мне не надо платить, — робко ответила Люська. — Я бесплатно.
— Нет, — отрезала Оксана. — Мы договоримся: ты помогаешь — я тебе плачу. Мне так спокойнее.
Люська согласилась. На самом деле, она очень хотела быть рядом с внуками. Она влюбилась в них сразу — в Мишку, серьёзного не по годам, и в Алису, болтливую хохотушку. Теперь по договоренности забирала их из школы и сада, водила в парк, кормила блинами. Дети её полюбили, но Оксана держала дистанцию.
Когда мама приводила детей, дочь открывала дверь, сухо здоровалась. Люська пыталась задержаться на пороге, спросить, как дела, как работа, как Сергей. Оксана отвечала односложно: «Нормально». И закрывала дверь. Не приглашала на чай. Не предлагала зайти. Не говорила «мама». Никогда.
Людмила плакала по ночам, понимая, что это расплата. Страшная, долгая, справедливая. Но ей было невыносимо больно. Она хотела обнять дочь. Хотела, чтобы Оксана назвала её мамой. Хотела сидеть с ней на кухне, пить чай, говорить о пустяках — о погоде, о природе, о том, что Алиса выросла за месяц на два сантиметра. Но Оксана не пускала ее даже на порог.
— Можно я зайду на минуточку? — спросила однажды она, приехав с детьми под вечер. На улице лил дождь, она промокла, потому что ботинки были дырявыми.
— Зачем?
— Просто согреться. Дождь же.
Оксана посмотрела на неё. На мокрые волосы, на дрожащие руки, на палочку, которой Люська опиралась. Внутри что-то кольнуло — не жалость, нет, что-то другое, непонятное. Она посторонилась.
— Заходи. На пять минут.
Люська вошла, села на краешек стула на кухне, выпила предложенную кружку чая. Посмотрела по сторонам, на чужую, тёплую, налаженную жизнь, в которой ей не было места. Оксана сидела напротив, уставившись на нее каким-то странным взглядом.
— Спасибо, я пойду.
— До свидания.
Она вышла на лестницу и заплакала. Потом достала зонт, раскрыла и пошла под дождь к автобусной остановке.
Она пыталась ещё много раз. Звонила, предлагала любую помощь, но ей отвечали сухо: «Не надо». И она сдалась. Просто делала то, о чём её просили: забирала детей, сидела с ними, если Оксана задерживалась на работе, покупала продукты по списку. Как наёмный сотрудник. Которому не задают лишних вопросов и не рассказывают про жизнь.
Однажды, через год такой жизни, она не выдержала. Пришла забирать детей, а когда дочь открыла ей дверь, то вид у нее был странный. Будто бы только что плакала. Она машинально протянула руку, чтобы погладить ее по плечу.
— Оксана, ты чего? Расскажи…
— Не трогай меня, — зло сказала Оксана, отодвигаясь. — Забирай детей. Всё нормально.
— Я же вижу, что не нормально. Я же мама.
Оксана пробуравила ее взглядом.
— Нет, ты мне не мать. Ты женщина, которая помогает мне с детьми. За деньги. Мама моя умерла. Моя бабушка. Ты поняла?
Люська отшатнулась. По щекам потекли горячие слёзы.
— Я же исправилась, — прошептала она. — Я не пью пять лет. Я работаю. Я внуков люблю, тебе помогаю. Твои деньги за работу откладываю, мало ли тебе понадобятся. Я тебя люблю, дочка.
— Не называй меня дочкой.
— Почему? Ну почему ты меня не простишь? Я всё понимаю, я была ужасной, я знаю. Но я изменилась. Я каждый день молюсь, чтобы ты меня простила. Что мне сделать?
Оксана отвернулась, будто бы собираясь с мыслями. Потом тихо сказала:
— Ты хочешь знать, почему я не могу тебя простить?
— Да, — выдохнула Люська.
— Помнишь, когда мне было семь лет, ты украла у бабушки зарплату? Пропила за три дня. А мы с бабушкой месяц ели просто гречку, потому что денег не осталось даже на хлеб. Помнишь?
Люська побелела, опустила глаза.
— Не помню, — прошептала она.
— Я ходила постоянно голодная. Я не могла нормально учиться, потому что в голове было только одно: жрать хочется. Одноклассники смеялись надо мной, потому что я была худая, как щепка, и одежда, которую мне кто-то отдавал, висела мешком. А ты в это время где была? В вытрезвителе. Лежала в собственной блевотине. Тебя оттуда бабушка вытаскивала. Она плакала, а ты на неё орала матом.
Люська молчала. По щекам текли слёзы.
— А когда мне было двенадцать, ты пришла с каким-то мужиком, выпили, и он пытался меня… — Оксана запнулась, сглотнула вязкую слюну. — Ты меня защитила? Нет. Ты заржала и сказала, что у меня даже сиськи не выросли. Ты меня не заслонила, не вызвала милицию, не выгнала его. А когда ты выпила остатки водки и уснула, я всю ночь просидела в ванной с ножом. Я держала нож и думала: если он зайдет, я его убью или себя.
— Прости. Прости меня, Христа ради.
— Не надо Христа приплетать. Ты даже в церковь не ходишь, не голоси. Ты просто поняла, что старая и больная, и некому тебе помочь, кроме меня. Поэтому ты и ползешь сюда.
— Неправда, — прошептала Люська. — Я правда тебя люблю.
— Ты не знаешь, что это такое, — ответила Оксана. — Любить — это не пить, когда у тебя ребёнок голодный. Любить — это не красть у матери последние деньги. Любить — это не приводить в дом пьяных мужиков. Ты меня не любила никогда. Ты просто родила. И это разные вещи.
Время идет, мать продолжает помогать, она платить. Они разговаривают сухо, по делу. Дети любят бабушку Люду, тянутся к ней, просятся в гости. Оксана разрешает, она не вправе лишать детей тёплых отношений. Но сама держит дистанцию. Она не простила и вряд ли простит…
