— Галя, ты вообще понимаешь, что там будет? — Марина говорила быстро, почти шёпотом, хотя сама была одна в комнате. — Там будет она. С ним. Рядом. Вот так вот, под ручку, и все всё знают, и все будут смотреть на тебя.
— Пусть смотрят, — сказала Галина Михайловна. Она стояла перед зеркалом и застёгивала серёжку. Пальцы немного не слушались, но голос был ровный. — Я буду в изумрудном.
— В каком изумрудном, Галь! Ты вообще меня слышишь?
— Слышу. Серьги с хризолитом или с жемчугом, как думаешь?
Марина на том конце провода помолчала.
— Ты сумасшедшая, — сказала она наконец. Без осуждения. Скорее с уважением.
— Возможно, — согласилась Галина Михайловна. — Жемчуг, наверное. Жемчуг спокойнее.
Она положила трубку на столик и снова посмотрела на себя в зеркало. Сорок восемь лет. Это было написано у неё на лице, но написано, в общем-то, неплохим почерком. Хорошая кожа, шея ещё приличная, плечи прямые. Изумрудное платье от «Ланден» она купила три недели назад, когда ещё ничего не знала. Просто увидела в витрине и зашла. Теперь оно висело на плечиках и ждало своего часа.
За окном шумел июль. Пахло скошенной травой и немного пионами, их соседка по даче высадила целую клумбу вдоль забора, и сейчас этот запах залетал в открытую форточку и мешался с духами. Галина Михайловна называла это лето «последним нормальным летом», когда рассказывала потом. Хотя нет. Она вообще ничего не рассказывала потом. Не в её характере.
Машина пришла в семь. Чёрный «Вольф», присланный Борисом Сергеевичем Краснюком, хозяином особняка и старым другом семьи. Борис Сергеевич праздновал своё шестидесятилетие и пригласил, как он выразился, «всех своих». Всех своих оказалось человек восемьдесят. И Виктор был там. И Кристина была там. И все всё знали.
Галина Михайловна спустилась к машине, попросила водителя не торопиться и всю дорогу смотрела в окно. Поля. Лесополоса. Синее вечернее небо над холмами. Особняк Краснюка стоял в двадцати километрах от Знаменска, в бывшем дачном посёлке, который уже лет десять как перестал быть дачным. Сейчас там жили только богатые и очень богатые. Краснюк был очень богатым.
Галина Михайловна сжала сумочку на коленях. Маленькая сумочка из зелёной кожи, тоже «Ланден», тоже куплена случайно, тоже до всего этого. Внутри: телефон, пудреница, помада, визитница и одна сложенная вчетверо бумага. Эту бумагу она носила с собой уже четыре дня.
У неё пересохло во рту. Это было неприятно. Она достала из сумочки мятную конфетку, которую всегда держала на такой случай, и подумала: ну вот, Галина Михайловна Соколова, вот ты и приехала. Пятнадцать лет вместе. Компания «ДомоСтрой» с одного грузовика и съёмной квартиры на Северной улице. Ты и Виктор Андреевич Соколов, которому через четыре года будет пятьдесят два, и который в этот самый момент, наверное, уже стоит там, в саду Краснюка, и у него в кармане пиджака наверняка телефон с незаблокированным экраном, потому что он не умеет прятать. Он вообще не умеет быть плохим. Он просто дурак.
Она съела конфетку. Машина свернула на гравийную дорожку.
Особняк Краснюка был освещён, как корабль. Огни везде, фонари вдоль аллеи, свечи на террасе, прожекторы над воротами. Пахло пионами здесь тоже, и ещё жареным мясом, и шампанским, и дорогими духами сразу нескольких женщин. Галина Михайловна вышла из машины, поправила платье и пошла к ступеням.
Она знала, что её заметят сразу. Так и вышло.
— Галина! — Тамара Евгеньевна Вишнева, жена одного из партнёров «ДомоСтроя», уже плыла навстречу в розовом, с бокалом в руке. — Какое платье, господи!
— Добрый вечер, Тамара, — сказала Галина Михайловна. Она поцеловала Тамару в щёку и почувствовала запах пудры и «Ланден Нуар». Тамара всегда пользовалась «Ланден Нуар», это было известно всему Знаменску.
— Ты одна? — спросила Тамара. Вопрос был не вопрос, а маленькая разведка.
— Одна, — согласилась Галина Михайловна. — Виктор приехал раньше, наверное, он же с утра обещал Борису помочь с каким-то организационным вопросом.
Это была ложь. Красивая, удобная ложь. Тамара кивнула с пониманием, которое означало: я всё знаю, ты знаешь, что я знаю, и мы обе делаем вид, что не знаем. Это был особый язык, которым говорили женщины в их кругу, и Галина Михайловна владела им в совершенстве.
Она взяла с подноса у проходящего официанта бокал шампанского. Сделала один маленький глоток. Пошла дальше.
Виктора она увидела через десять минут. Он стоял у фонтана в центре сада, в сером костюме, который она выбирала сама два года назад. Рядом с ним стояла Кристина.
Кристина Павлова. Двадцать шесть лет. Галина Михайловна знала про неё всё, что можно знать за четыре дня интенсивного думания и одного разговора с нотариусом. Хорошенькая, нечего сказать. Высокая, светлые волосы, синее платье, которое было чуть короче, чем принято на таких вечерах. Она смотрела на Виктора снизу вверх и смеялась чему-то. Виктор тоже смеялся. У него было лицо человека, который почувствовал себя моложе и ещё не понял цену этому ощущению.
Галина Михайловна остановилась у розового куста и стала смотреть на бабочку, которой у розового куста не было. Она делала вид, что смотрит на бабочку, а сама наблюдала краем глаза. Виктор её ещё не заметил.
Зато заметил Михаил Ильич Горин.
— Галина Михайловна! — Горин шёл к ней широким шагом, раскинув руки, как будто собирался обниматься, хотя они никогда не обнимались. Горин был банкиром. Банком «Северный капитал». Тем самым банком, через который проходили все кредитные линии «ДомоСтроя». Ему было около пятидесяти пяти, он был невысок, грузноват, и от него всегда пахло хорошими сигарами, хотя Галина Михайловна ни разу не видела, чтобы он курил. — Какая встреча! Вы сегодня просто великолепны.
— Михаил Ильич, — она протянула ему руку, он приложился к ней губами, как будто они в девятнадцатом веке. — Какой прекрасный вечер, правда?
— Борис умеет принимать, — согласился Горин. Он взял бокал у официанта и встал рядом с ней. Они оба смотрели на фонтан. На Виктора. На Кристину. Горин был достаточно умным человеком, чтобы не делать вид, что не видит. — Как вы?
— Замечательно, — сказала Галина Михайловна. — Михаил Ильич, я хотела с вами поговорить. Если найдётся минута.
— Для вас всегда найдётся.
— Не здесь. Чуть позже, может быть? Когда рассядутся к столу и будет чуть тише.
Горин посмотрел на неё внимательно. У него были маленькие серые глаза, очень умные.
— Конечно, — сказал он. — Найдём момент.
Она кивнула и пошла дальше. Ей нужно было найти Бориса Сергеевича, поздравить именинника, пообщаться с дамами. Всё как обычно. Всё как будто бы как обычно.
Бориса Сергеевича Краснюка она нашла на террасе. Он был в белой рубашке с расстёгнутым воротом и выглядел именно так, как должен выглядеть шестидесятилетний человек, у которого всё хорошо. Довольным. Крепким. Немного торжественным.
— Галочка! — Он поцеловал её в обе щёки. От него пахло коньяком и хорошим одеколоном. — Пришла всё-таки. Я боялся, что не придёшь.
— Борис, как я могла не прийти, — сказала она. — Шестьдесят лет. Это серьёзно.
— Не говори. — Он покачал головой. — Шестьдесят… Слушай, ты видела, как я сад переделал? Пойдём покажу фонтан новый, там итальянец приезжал, делал три месяца…
— Я уже видела фонтан, — мягко сказала Галина Михайловна. — Очень красиво.
Краснюк посмотрел на неё. Потом посмотрел в сторону сада. Потом снова на неё.
— Галь, — сказал он тихо. — Ты как вообще?
— Борис, я пришла поздравить тебя с днём рождения, — сказала она так же тихо, но совершенно твёрдо. — Я в изумрудном, и у меня всё хорошо. Давай про фонтан.
Он вздохнул. Кивнул. Взял её под руку и повёл показывать фонтан, который она уже видела.
Виктор заметил её около половины восьмого. Она в этот момент разговаривала с Еленой Раевской и Светланой Купцовой, двумя дамами, без которых не обходился ни один вечер в Знаменске. Елена была архитектором, тонкой, со стрижкой, которая стоила, наверное, половину среднего ежемесячного дохода по области. Светлана была просто богатой женой очень богатого человека, что тоже является своего рода профессией. Они говорили про ремонт чьей-то квартиры, и Галина Михайловна говорила тоже, и улыбалась, и кивала, а боковым зрением видела, как Виктор увидел её и на секунду перестал двигаться.
Это была дорогая секунда. Галина Михайловна запомнила её.
Потом он что-то сказал Кристине и пошёл к ней. Галина Михайловна продолжала улыбаться Елене.
— …причём плитку итальянскую взяли, а укладчики местные, — говорила Елена, — и вот представляешь, в итоге…
— Галина, — сказал Виктор.
— Витя, — она обернулась к нему, как будто только что его заметила. — Привет. Ты давно здесь?
У него было лицо человека, который не знает, что сказать. Он всегда так выглядел, когда не знал, что сказать. Она знала это лицо пятнадцать лет.
— С шести, — сказал он. — Я помогал Борису с…
— Да, я знаю, — сказала Галина Михайловна. — Как он, кстати? Доволен?
— Доволен, да…
Елена и Светлана смотрели на них с видом людей, которые страстно желают оказаться в другом месте, но не могут уйти, потому что слишком интересно.
— Хорошо, — сказала Галина Михайловна. — Витя, мы с девочками тут про ремонт разговаривали, не хочу тебя гружу этим. Ступай, у тебя наверняка дела.
Это тоже был особый язык. «Ступай» означало: я тебя вижу. Я вижу её. Я всё знаю. И я не буду устраивать сцену прямо здесь, потому что я не такая. Но ты помни об этом всю ночь.
Он помнил. Она видела по его спине, когда он уходил.
— Ты молодец, — тихо сказала Светлана.
— За что? — Галина Михайловна повернулась к ней с искренним удивлением в голосе. — Я просто разговариваю с людьми на дне рождения.
В дамской комнате второго этажа, которую Галина Михайловна нашла через полчаса, было тихо и прохладно. Мрамор, зеркала во всю стену, вазочки с лепестками роз. Хозяин явно не экономил на деталях. Галина Михайловна встала перед зеркалом и посмотрела на себя. Нормально. Тушь не потекла. Помада чуть стёрлась, надо подправить. Она достала помаду.
Дверь открылась.
Кристина вошла и увидела её. Остановилась.
Они смотрели друг на друга в зеркало. Галина Михайловна продолжала красить губы. Кристина стояла у двери.
Она была красивая, Галина Михайловна это признавала честно. Молодая кожа, хорошие волосы. Растерянность на лице. Не наглость, не торжество. Растерянность. Может, она не ожидала, что Галина вообще придёт. Может, не ожидала, что она будет вот такой.
— Добрый вечер, — сказала Галина Михайловна.
— Добрый… вечер, — сказала Кристина.
— Хорошая вечеринка, — сказала Галина Михайловна. Она закрыла помаду, убрала в сумочку, взглянула ещё раз на отражение. — Вы давно знакомы с Борисом Сергеевичем?
— Я… нет, не очень. Это Виктор Андреевич меня… он сказал, что…
— Понятно, — сказала Галина Михайловна. Ровно. Даже слишком ровно. Она повернулась от зеркала. Кристина стояла у раковины, не зная, что делать с руками. — Вы не нервничайте так. Я вас не съем.
Это прозвучало почти смешно. Кристина не засмеялась.
— Галина Михайловна, я…
— Не надо, — сказала Галина Михайловна. Без злости. Без особого тепла. Просто как факт. — Правда, не надо. Я пойду.
Она вышла.
На лестнице она остановилась на секунду. Оперлась на перила. Подождала, пока уйдёт ощущение… не то чтобы ощущение. Просто подождала немного. Потом пошла вниз.
В саду к этому времени накрыли столы. Длинные столы под открытым небом, белые скатерти, свечи в высоких подсвечниках, цветы. Пахло едой, и было ещё светло, потому что июль, потому что белые ночи здесь, конечно, не такие, как в Петербурге, но всё равно вечер был долгий, тягучий. Гости рассаживались. Официанты ходили с бокалами.
Галина Михайловна нашла своё место. Она была за столом с Еленой Раевской, Тамарой Вишневой и ещё четырьмя людьми, которых знала по именам, но не близко. Виктор сидел за другим столом. Галина Михайловна видела это краем глаза и думала: Борис посадил специально или случайно? Наверное, специально. Борис был умным человеком.
Кристина сидела рядом с Виктором.
Ну что ж. Галина Михайловна взяла бокал. Улыбнулась Тамаре.
Разговор за столом шёл про лето, про детей, про то, как кто-то ездил в Крым и как кто-то строил дом. Галина Михайловна участвовала в разговоре, ела, кивала, иногда говорила что-то смешное, и тогда смеялись все. Это было как работа. Не неприятная работа, нет. Просто работа.
Примерно в середине ужина она поймала взгляд Михаила Ильича Горина. Он сидел через два стола, посмотрел на неё и чуть приподнял бровь. Она так же чуть наклонила голову. Договорились без слов.
Через двадцать минут она встала, сказала Тамаре «я сейчас вернусь» и пошла вдоль стола к краю сада, где было потише и горели фонари на кованых столбах. Горин появился через две минуты. Он нёс два бокала.
— Сухое, — сказал он, протянув ей один. — Вы же предпочитаете сухое.
— Спасибо, Михаил Ильич.
Они немного постояли. Сверчки. Запах ночного сада. Смех от столов.
— Слушаю вас, Галина Михайловна.
Она открыла сумочку. Достала сложенную бумагу. Развернула и протянула ему.
Он взял. Посмотрел при свете фонаря. Его лицо не изменилось, но она видела, как он читает внимательно, строчку за строчкой.
— Откуда это у вас? — спросил он наконец.
— Это мои документы, — сказала Галина Михайловна. — Они всегда у меня были. Просто я не очень часто про них думала.
— Три участка под Луговым, — сказал Горин медленно. — Это… это серьёзные документы, Галина Михайловна.
— Я знаю.
— Виктор Андреевич в курсе, что…
— Виктор Андреевич, — сказала она спокойно, — сейчас сидит за столом и ест телятину. Михаил Ильич, вы понимаете, о каких участках идёт речь?
Он понимал. Это было видно по тому, как он подержал бумагу и вернул её ей.
— Те самые три участка, — сказал он, — от которых зависит… да. Вторая очередь «ДомоСтроя». Рентабельность всего проекта.
— Именно, — согласилась Галина Михайловна. — Оформлены на меня лично. Это ещё одиннадцать лет назад было, когда мы начинали тот проект, тогда так удобнее было по налогообложению. Виктор сам предложил, я подписала и… ну, забыла, честно говоря. Дети, дом, всё такое.
Она сделала паузу. Он ждал.
— Михаил Ильич, я тут думала на неделе. Знаете, у меня давно была мечта, — сказала она, и в голосе у неё появилось что-то почти мечтательное. — Небольшое хозяйство. Цветы, может быть. Или что-то такое. Тихое. Эти участки такие красивые… Луговые поля, речка рядом.
Горин смотрел на неё.
— Вы же понимаете, что если вы решите, скажем, переоформить их или ввести в другой оборот, то кредитная линия «ДомоСтроя» немедленно…
— Михаил Ильич, — Галина Михайловна улыбнулась ему, очень мягко. — Я просто думала вслух. Мечтала немного. Не более того.
Долгая пауза.
— Вы хотите с ним поговорить? — спросил Горин.
— Я хочу, чтобы он сам со мной поговорил, — сказала Галина Михайловна. — Без посредников. По-взрослому. Вот и всё, Михаил Ильич.
Горин кивнул. Снова посмотрел на неё с теми же умными серыми глазами.
— Галина Михайловна, — сказал он, — вы производите впечатление человека, который очень хорошо знает, что делает.
— Я просто хожу на дни рождения в красивых платьях, — ответила она. — Всего доброго, Михаил Ильич. Спасибо за компанию.
Она вернулась к столу. Взяла бокал. Улыбнулась Тамаре, которая смотрела на неё с нескрываемым любопытством.
— Всё хорошо? — спросила Тамара.
— Прекрасно, — сказала Галина Михайловна. — Расскажи мне про Крым. Ты говорила, что ехала через…
Тамара начала рассказывать про Крым. Галина Михайловна слушала и думала, что пятнадцать лет назад они с Виктором начинали с одного грузовика. Буквально. Первый заказ, первая бригада рабочих, первое лето, когда они оба работали по шестнадцать часов и ели бутерброды в машине. Тогда она не думала про хрустальные бокалы и вечеринки у Краснюка. Она думала про накладные и сроки. И Виктор думал про то же самое. Они думали одинаково.
Потом компания выросла. Потом появились деньги. Потом появились вечеринки. И где-то в этом «потом» Виктор Андреевич Соколов начал чувствовать себя стареющим и испуганным, и нашёл себе лекарство от этого страха. Лекарство было молодым и светловолосым и совсем не виновато в его страхе.
Но это не значит, что у неё не было чувств.
Это не значит, что пятнадцать лет были ненастоящими.
Это не значит ничего хорошего.
Борис Сергеевич встал для тоста примерно в половине одиннадцатого. К этому времени уже принесли горячее и торт, и гости немного расслабились, и голоса стали громче. Краснюк стоял во главе стола, держал бокал и улыбался той улыбкой, которая бывает у людей в дни их рождений, когда они немного растроганы и не хотят этого показывать.
— Ну что, — сказал он, — шестьдесят лет это вам не фунт изюма. Я думал, что к этому возрасту буду знать про жизнь всё. Оказывается, нет. Оказывается, жизнь всё время придумывает новое.
Смех. Аплодисменты.
— Но кое-что я знаю точно, — продолжал Краснюк. — Знаю, что ничего в жизни не происходит случайно. Что люди, которые сидят сейчас за этим столом, появились в ней не просто так. Что за шестьдесят лет я… ну, бывало разное, все вы знаете.
Галина Михайловна смотрела на него. Он смотрел на неё. Всего секунду, но смотрел.
— Я хочу выпить за тех людей, — сказал Краснюк, — которые умеют оставаться собой. Что бы ни происходило. Это редкий талант, и я его очень ценю. За вас.
Все выпили.
Галина Михайловна почувствовала, как Тамара под столом осторожно сжала её руку. Она ответила на пожатие. Ничего больше.
Телефон Виктора начал вибрировать примерно через сорок минут после этого. Она не видела этого сама, ей потом рассказала Елена, которая сидела за соседним столом. Вибрировал несколько раз подряд. Виктор посмотрел на экран, и лицо у него стало такое, какое бывает у людей, когда земля немного уходит из-под ног. Не падение. Просто лёгкий сдвиг.
Михаил Ильич Горин, очевидно, решил не тянуть.
Галина Михайловна в это время ела торт. Торт был хороший, с фундуком. Она ела торт, разговаривала со Светланой Купцовой про её внуков и думала, что страшно она всё-таки боялась сегодня в машине. По-настоящему боялась. Не того, что увидит их вместе. А того, что всё задуманное не сработает, что она окажется смешной, что всё уже слишком поздно и слишком сломано и вообще ничего не имеет смысла.
Не сломано. Или сломано, но не так, чтобы нельзя было разобраться.
Она пока не решила, как именно она хочет разобраться.
Гости начали расходиться около полуночи. Не все сразу, постепенно, как это бывает на летних вечеринках, когда воздух тёплый и никто не торопится. Галина Михайловна попрощалась с Борисом, поблагодарила за вечер, поцеловала его в щёку.
— Как ты? — спросил он тихо, пока они стояли у ворот.
— Борис, ты сегодня хорошо выглядишь, — сказала она. — Шестьдесят тебе идёт.
Он засмеялся коротко. Покачал головой.
— Позвони если что, ладно?
— Позвоню.
Она пошла к машине, которую уже подогнали к воротам. На аллее к ней подошёл Виктор. Она услышала его шаги на гравии и не обернулась.
— Галя, — сказал он.
— Добрый вечер, — сказала она. Не останавливаясь.
— Галь, подожди. — Он догнал её. Встал рядом. Они шли вместе несколько шагов по аллее, и фонари светили на них сверху, и было слышно, как где-то в саду ещё смеются гости. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Ты знаешь, где я живу, — сказала Галина Михайловна.
— Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. — Она остановилась. Посмотрела на него. Пятнадцать лет. Он постарел немного за эти годы, у него были морщины вокруг глаз и седина на висках, и сейчас у него было лицо очень растерянного человека, который понял что-то важное и не знает, что с этим пониманием делать. — Витя, не здесь. Не сейчас. Ты приедешь домой и мы поговорим. Нормально поговорим, как взрослые люди.
— Горин мне написал, что…
— Я знаю, что написал Горин, — сказала она. — Приедешь домой, поговорим. Спокойной ночи.
Она пошла к машине.
Водитель открыл дверь, она села, сумочку положила на колени. Маленькая зелёная сумочка. Бумага внутри. Всё на месте.
Машина тронулась. Галина Михайловна смотрела в окно на тёмные поля и думала о том, что дочь позвонила вчера из Москвы, и она ей почти ничего не рассказала, просто сказала «всё нормально, работаю, как ты», и дочь поверила или сделала вид, что поверила. Анечка всегда чувствовала, когда что-то не так, даже когда была маленькой, просто молчала. Интересно, позвонит ли она снова на неделе.
Наверное, позвонит.
За окном мелькнул лесок. Потом поля снова. Потом огни Знаменска вдали.
Галина Михайловна подумала о том, что завтра нужно позвонить нотариусу. Не потому что она уже всё решила. А потому что пусть будет понятно, что у неё есть выбор. Что она его имеет.
Потом она подумала о том, как в первое их лето с Виктором, ещё до свадьбы, они поехали на озеро и он научил её ловить рыбу. Она поймала одного карася и так смеялась, что чуть не упала с берега. Он её поймал за руку. Они оба смеялись.
Это было настоящее. Это никуда не делось. Оно просто лежало теперь под другими слоями.
Машина въехала на их улицу. Тихая улица в хорошем районе, деревья, газоны, тёмные окна соседей. Галина Михайловна расплатилась с водителем и вышла.
Ночь была тёплая. Пахло летом.
Она открыла дверь своего дома, вошла в прихожую, включила свет. Сняла туфли. Поставила сумочку на столик. Посмотрела на себя в зеркало прихожей. Изумрудное платье. Жемчужные серьги. Нормально. Нормально выглядит.
Она прошла на кухню, налила себе воды. Выпила. Поставила стакан. Взяла телефон и написала Марине: «Я дома. Всё прошло хорошо. Ты была права насчёт жемчуга.»
Марина ответила через три минуты, ночью, потому что Марина никогда не спала раньше двух: «Ты вообще нормальная? Рассказывай.»
Галина Михайловна улыбнулась. Написала: «Завтра. Спи.»
Потом она вернулась в прихожую и ещё раз посмотрела в зеркало. Долго смотрела. Подумала о том, что в молодости она бы сказала себе: вот доживёшь до сорока восьми, и что? А вот что. Стоишь в изумрудном платье в прихожей своего дома, и у тебя пересохло во рту от долгого вечера, и у тебя в сумочке лежит бумага, которая изменила этот вечер, и ты не знаешь ещё, как именно изменится жизнь дальше. Но ты знаешь точно: ты знаешь, что у тебя есть. Это было начиная с того карася на озере. Это до сих пор у неё есть, это её.
Про это понимание молодости не расскажешь. Это нужно прожить.
Она пошла наверх переодеваться.
Виктор приехал около часа ночи. Она слышала, как открылась входная дверь, как он разулся, как прошёл на кухню. Поставил чайник, наверное.
Она лежала в темноте и смотрела в потолок. Не спала.
Он постучал в дверь спальни. Это было… неожиданно. Обычно он просто входил. Это его комната тоже, пятнадцать лет. А тут постучал.
— Войди, — сказала она.
Он вошёл. Встал у двери. В темноте его лицо было почти не видно, только свет из коридора обозначал контур.
— Галь, — сказал он. И замолчал.
— Садись, — сказала она. Кивнула на край кровати.
Он сел. Долго молчал.
— Я дурак, — сказал он наконец.
— Да, — согласилась она. Без злости. Просто как факт.
— Я не хотел тебя… я не думал, что ты…
— Витя, — остановила она его. — Сейчас уже первый час ночи. Давай не сегодня.
— А когда?
— Завтра. Нормально, за столом, без… просто нормально поговорим.
Он кивнул. Потом снова молчал. В тишине было слышно, как за окном кричит ночная птица, кажется, сова, они иногда прилетали из леса за городом.
— Горин сказал, что ты… что у тебя документы на участки под Луговым.
— Да, у меня, — сказала Галина Михайловна.
— Ты собираешься…
— Витя, — повторила она. Терпеливо. — Завтра.
Он встал. Постоял ещё секунду.
— Ты сегодня красиво выглядела, — сказал он тихо. — В этом платье.
Она ничего не ответила.
Он вышел и притворил дверь.
Галина Михайловна лежала в темноте. За окном всё ещё кричала сова. Потом замолчала. Потом снова.
Она подумала о Кристине. О том, как та стояла в дамской комнате, прижав руки к бокам, с этим растерянным лицом. Молодая девочка, которая то ли влюбилась, то ли просто оказалась рядом с человеком с деньгами и обаянием, и теперь, наверное, не очень понимает, в чём именно она оказалась. Это пройдёт. Или не пройдёт. Это не её забота.
Но всё-таки было что-то, что не давало покоя. Не злость. Не то, что принято называть обидой. Что-то другое, более тихое, похожее на усталость, но не совсем. Похожее на то чувство, которое бывает, когда долго несёшь что-то тяжёлое, и вдруг поставишь, и руки ещё помнят тяжесть, а её уже нет.
Завтра будет разговор. Какой-то разговор будет. Это она знала.
Чего она не знала, это чем он закончится. Что они решат. Что вообще можно решить после пятнадцати лет, одного грузовика, одного карася, одного изумрудного платья и одной сложенной бумаги в зелёной сумочке.
Может быть, это самый честный вопрос в истории о сильной женщине. Не «как пережить измену мужа», не «женская мудрость» в красивых цитатах. А просто: завтра утром они сядут за стол, и она нальёт чай, и он скажет что-нибудь, и она что-нибудь скажет. И что дальше.
В четыре утра она всё-таки заснула.
И ей приснилось то озеро. Карась. Смех.
Утром она встала в семь. Умылась. Причесалась. Надела простое льняное платье, которое давно любила. Спустилась на кухню.
Виктор уже сидел за столом. Перед ним стояла чашка с чаем, и он смотрел в неё, как будто там было что-то написано.
Она достала из шкафа вторую чашку. Поставила чайник. Нарезала хлеб. Поставила масло на стол и вазочку с вареньем, которое сама варила в июне из вишни, вот этой вот вишни с их собственного деревца.
— Галь, — начал он.
— Подожди, — сказала она. — Чай заварится, и поговорим.
Она повернулась к окну. За окном был сад, и утреннее солнце лежало на траве, и всё было совершенно обычным. Совершенно.
Чайник закипел.
— Ну, — сказала Галина Михайловна, — рассказывай.
