Прасковья Андреевна собралась в дорогу с вечера. Сложила в клетчатую сумку банку с солеными огурцами, завернула в газету кусок сала, положила пакет семечек и три луковицы из своего огорода. Потом подумала, добавила варенье из смородины, баночку не полную, но крепкую, темную. Поверх всего аккуратно уложила конверт. Плотный, белый, запечатанный. Там лежало двести тысяч рублей, которые она собирала три года, откладывая с пенсии по чуть-чуть, иногда продавая яйца соседке Тамаре. Деньги она держала не в банке, не в сберкнижке, а в шкафу под стопкой наволочек. Так надежнее. Так всю жизнь держала и мать, и бабка, и она сама. Деньги в шкафу, в доме порядок, куры сыты, значит, всё нормально.
Олег звонил две недели назад. Голос странный, какой-то придавленный. Говорил про бизнес, про какую-то франшизу, мямлил. Прасковья Андреевна слушала молча, держала кнопочный телефон «Заря» двумя руками, потому что на одном ухе плоховато слышит. Спросила прямо: деньги нужны? Он запнулся. Потом сказал: всё нормально, теть Паш, не переживай. Значит, не нормально. Она это знала еще по его детству. Когда Олег говорил «всё нормально», это означало, что он разбил окно, или потерял деньги, или опять влез куда не просили.
Утром встала в пять, как всегда. Задала курам корм. Кур было девять штук, одна хромая, звали ее мысленно Калека, хотя вслух Прасковья Андреевна кличек не давала. Незачем привязываться. Попросила соседку Нюру посмотреть за хозяйством. Нюра кивнула, взяла ключ и добавила, что в огороде у Прасковьи уже пора картошку окучивать. Прасковья Андреевна сказала: знаю, сама вижу. И пошла на остановку.
До областного центра ехать три часа с пересадкой. Автобус пах соляркой и старой резиной. Прасковья Андреевна сидела у окна, смотрела на поля. Бабье лето уже заканчивалось, листья на придорожных березах пожелтели, кое-где облетели. Хорошее время было, тихое, только немного пасмурное под вечер. Она держала сумку на коленях, не выпускала. Рядом сели две женщины с пакетами, говорили про огурцы и цены на удобрения. Прасковья Андреевна иногда кивала, но в разговор не лезла. Думала про Олега.
Олегу было тридцать два. Последний раз она его видела на Новый год, приезжал с Зинаидой, привез торт в коробке, красивый, бесполезный. Зинаида помогла помыть посуду, тихая девочка, худая, глаза беспокойные. Прасковья Андреевна заметила, что у нее на руках ссадина, спросила. Зинаида ответила: на работе об полку ударилась. Она работала то ли в магазине, то ли убирала где-то, точно Прасковья Андреевна не помнила. Олег за столом больше молчал, чем говорил. Ел хорошо, это да. На улице покурил, но сам попросил об этом не упоминать при Зинаиде. Прасковья Андреевна не стала уточнять, зачем скрывать, это было его дело.
Автобус остановился у торгового центра на краю города. Прасковья Андреевна вышла, осмотрелась. Олег должен был встретить, но его не было. Она постояла пять минут. Потом достала телефон, набрала. Он ответил сразу, голос напряженный: теть Паш, я сейчас, задержался немного, ты иди пока к подъезду, я сказал адрес. Она вздохнула. Пошла пешком, потому что такси вызывать не умела, а маршрутку искать не хотелось. Дом нашла сама, спросила у прохожего, пятиэтажка серая, обшарпанная, с железными дверями.
У подъезда стояла Зинаида. В куртке не по сезону, легкой, застегнутой до подбородка. Увидела Прасковью Андреевну, подбежала, взяла сумку.
— Прасковья Андреевна, вы приехали, слава богу. Заходите, я уже чайник поставила.
— Здравствуй, Зинаида. Олег где?
— Он сейчас придет. Вы проходите.
Квартира была маленькая, двухкомнатная. Прасковья Андреевна огляделась. На кухне чисто, посуда вымыта, стол накрыт: хлеб, сыр, варенье купленное. Но видно было, что в комнате не убирались давно, на полу у дивана бумаги, распечатки какие-то, ручки. Зинаида проследила за взглядом гостьи и быстро прикрыла дверь в комнату.
— Присаживайтесь, Прасковья Андреевна. Я принесу чай.
— Присяду. А что за бумаги у вас там, Зинаида?
Зинаида замерла у плиты, спиной к ней.
— Это Олегины. По работе.
— По работе. Ясно.
Прасковья Андреевна поставила сумку на пол, сняла куртку, повесила на крюк у двери. Села за стол. Руки положила перед собой. Подождала.
Олег пришел через двадцать минут. Она услышала, как он возится с ключом в замке, потом вошел, не раздеваясь, так и стоял в коридоре в куртке. Лицо бледноватое, под глазами темно. Он всегда был крупным, в отца, но сейчас как-то осунулся. Губу слегка прикусывал.
— Привет, теть Паш.
— Привет, Олег. Ты садись, поешь.
— Да я не голодный.
— Садись, говорю.
Он сел. Зинаида поставила перед ним чашку. Руки у нее чуть дрожали, она спрятала их в карман фартука.
— Ты что-то звонил мне про бизнес, — сказала Прасковья Андреевна. Не вопрос, просто слова.
— Я ничего не звонил, теть Паш. Ну, упомянул просто.
— Упомянул. Значит, есть что упоминать.
Олег взял хлеб, стал ломать его на кусочки, не есть. Это она помнила с детства. Когда он нервничал, он всегда что-то ломал или мял. Карандаш, бумагу, сейчас вот хлеб.
— Ты деньги привезла? — спросил он тихо, не поднимая глаз.
— Привезла.
— Сколько?
— Двести тысяч.
Зинаида тихо вышла из кухни.
— Этого мало, — сказал Олег.
Прасковья Андреевна помолчала. Взяла чашку чая, отпила. Чай был горячий, крепкий.
— Это ты так говоришь «мало» или кто-то другой тебе говорит?
Олег наконец поднял голову.
— Теть Паш, тут такое дело. Я вложился в одно предприятие. Серьезное. Называется «МаркетБум». Франшиза. Точку открыть, оборот хороший, всё официально.
— Сколько вложил?
— Триста тысяч уже.
— Откуда?
— Кредит взял. Два кредита.
Прасковья Андреевна поставила чашку. Посмотрела на него. Он снова стал ломать хлеб.
— Два кредита, — повторила она. Не с интонацией, просто вслух.
— Там обещали возврат за четыре месяца. Герман сказал, у него двадцать точек по области, всё работает, прибыль идет. Я сам видел документы.
— Герман — это кто?
— Руководитель проекта. Он приходит сюда иногда, мы встречаемся.
— Сюда, к тебе домой, приходит?
— Ну да. Ему так удобно.
Прасковья Андреевна взяла ложку, переложила ее с места на место. Потом еще раз. Медленно.
— И что теперь? Четыре месяца прошло?
— Прошло пять. Он говорит, задержка из-за логистики. Надо еще вложить, тогда точка заработает. Просит двести тысяч сверху.
— Ты что, Олег, рехнулся? Какие двести тысяч?
— Не лезь, теть Паш, ты ничего не понимаешь в бизнесе!
— Это ты мне говоришь?
— Да, тебе! Ты в деревне живешь, куры, огород, а тут другая жизнь! Тут надо вкладывать, рисковать!
— Рисковать чужими деньгами?
— Я верну! Я всё верну!
Он стукнул кулаком по столу. Чашки звякнули. Из комнаты выглянула Зинаида, посмотрела, снова закрыла дверь.
Прасковья Андреевна не повысила голос. Она вообще редко повышала голос. Просто смотрела на племянника спокойно, как смотрят на куру, которая вдруг решила нести яйца не в гнезде, а посреди двора. Удивительно, но не страшно.
— Ты сейчас говоришь, как этот твой Герман, — сказала она наконец.
Олег открыл рот, закрыл. Снова взял кусок хлеба.
— Когда он придет?
— Не знаю. Может, сегодня. Я ему написал, что деньги будут.
Прасковья Андреевна встала. Прошла в комнату. Зинаида сидела на краю дивана, смотрела в пол. Прасковья Андреевна огляделась. На столе стопка бумаг, договоры, печати, красиво оформленные. Она взяла верхний лист. «Компания МаркетБум. Официальный партнер Старт-Франшиза». Логотип, телефоны. Читала внимательно, неторопливо. Потом второй лист, третий.
— Зинаида, ты читала это?
— Нет.
— Почему?
— Олег сказал, что всё нормально.
— Он всегда так говорит, — сказала Прасковья Андреевна без насмешки, просто констатируя факт. Положила бумаги. Села в кресло.
Зинаида наконец посмотрела на нее.
— Прасковья Андреевна, у нас три кредита. Я только сегодня узнала, что три. Третий он взял в прошлом месяце, не сказал мне. Там уже просрочка пошла.
— Сколько всего?
— Четыреста семьдесят тысяч рублей.
Прасковья Андреевна закрыла глаза на три секунды. Открыла. Зинаида глядела на нее, как смотрит человек, который долго нес тяжелое, а теперь вдруг рядом появился кто-то, кому, возможно, можно передать часть ноши. Только сам не решается протянуть руки.
— Не плачь, — сказала ей Прасковья Андреевна, хотя та еще не плакала. Просто видно было, что вот-вот.
— Я не плачу.
— И не надо. Плакать потом будешь, когда разберемся. А пока расскажи мне про Германа. Как он выглядит?
Зинаида вытерла глаза тыльной стороной ладони, хотя они были сухие.
— Высокий. Хорошо одетый. С ним всегда один мужчина, большой такой, молчит всегда.
— Значит, приходят вдвоем.
— Да. Садятся, разговаривают, уходят. Чай не пьют.
— Хоть это хорошо, — сказала Прасковья Андреевна.
Зинаида посмотрела на нее растерянно. Потом вдруг тихо засмеялась. Смех получился нервный, быстрый. Она закрыла рот рукой.
— Извините.
— Чего извиняться. Смешно, так смейся.
Олег вошел в комнату.
— Ну что вы тут?
— Сидим, — сказала Прасковья Андреевна. — Ты сказал, что сегодня придет этот твой Герман?
— Может, придет. Я не знаю точно.
— Позвони ему. Скажи, что деньги готовы. Пусть приходит.
— Зачем?
— Позвони.
Олег смотрел на нее. Что-то в её тоне заставило его не спорить. Он достал телефон, вышел в коридор. Прасковья Андреевна слышала, как он говорит вполголоса. Вернулся через две минуты.
— Придет в семь.
— Хорошо. Что-нибудь есть у тебя поесть нормальное?
— Теть Паш, ты о чем?
— Я с утра на ногах. Я хочу есть. Поешь со мной.
Зинаида подогрела суп. Прасковья Андреевна достала из сумки сало, огурцы. Разложила на тарелку. Они сели втроем. Олег почти не ел, гонял ложку по тарелке. Зинаида ела аккуратно, маленькими ложками. Прасковья Андреевна ела нормально, не торопясь.
— Вы в деревне совсем не скучаете? — спросила вдруг Зинаида.
— По кому скучать?
— Ну, одна же.
— Я не одна. Куры есть. Огород. Нюра через дорогу. Не скучно.
— А зимой?
— Зимой книги читаю. Телевизор смотрю. Сплю хорошо.
Олег вдруг сказал:
— Зря ты приехала, теть Паш.
— Почему?
— Ну что ты можешь сделать. Ты не понимаешь, как это всё работает.
— Я понимаю одно. Ты отдал деньги человеку, которого не знал. Не проверил. Не посмотрел, есть ли у него настоящие точки. Не поговорил с теми, кто уже вложился. Просто отдал.
— Документы были все.
— Олег. Бумагу можно напечатать любую. Это несложно.
Он замолчал. Потер лоб.
— Я думал, это честная история.
— Вижу, что думал. Потому и приехала.
После обеда Прасковья Андреевна попросила показать ей договор с «МаркетБум» подробнее. Олег принес папку. Она читала медленно, водила пальцем по строчкам. Олег сидел рядом, смотрел в окно. За окном был серый двор, детская горка с облезшей краской, лавочка. На лавочке никого.
В договоре было много красивых слов. «Взаимовыгодное сотрудничество», «гарантированная прибыль», «поддержка на всех этапах». Прасковья Андреевна раньше таких слов не видела в деловых бумагах. Видела их в рекламных буклетах, которые кидали в почтовый ящик. Там всегда было то же самое: гарантия, прибыль, поддержка. А внизу мелким шрифтом что-нибудь про то, что компания не несет ответственности.
— Вот здесь читал? — спросила она, ткнула в строчку внизу страницы.
Олег прищурился.
— Там написано, что все риски несет партнер.
— Да.
— И ты подписал.
— Теть Паш, там везде так пишут. Это стандартная форма.
— Может, и стандартная. Только суд будет смотреть именно на эту строчку.
— Ты думаешь, до суда дойдет?
— Не знаю. Сначала посмотрю на твоего Германа.
До семи вечера оставалось три часа. Прасковья Андреевна немного полежала в комнате. Зинаида застелила ей диван пледом, принесла подушку. Прасковья Андреевна легла не раздеваясь, только сняла обувь. Закрыла глаза. Думала не про Германа, а про кур. Хромая Калека сегодня с утра плохо клевала. Может, заболела. Надо было сказать Нюре, чтоб поглядела. Не сказала. Ладно, разберется.
Она не спала, просто лежала. Слышала, как на кухне Зинаида что-то тихо говорит Олегу. Слов не разбирала, только интонацию. Зинаида говорила ровно, Олег отвечал с паузами. Потом всё стихло. Потом Олег вышел куда-то, дверь щелкнула. Зинаида зашла в комнату, думала, что гостья спит. Постояла секунду. Прасковья Андреевна не открыла глаза. Зинаида вышла так же тихо.
В половину седьмого Прасковья Андреевна встала, обулась, прошла на кухню. Вымыла лицо. Поправила волосы перед зеркалом в коридоре. Волосы у нее были седые, короткие, убранные без затей. На ней было темно-синее платье и серая кофта, поношенная, но чистая. Она посмотрела на себя. Деревенская тетка, шестьдесят семь лет. Ну и что.
Олег ждал в комнате. Он переоделся, надел рубашку. Зинаида сидела на кухне, смотрела в окно.
— Ты не выходи, пока я не скажу, — сказал Олег Зинаиде.
— Я и не собираюсь.
— Теть Паш, ты вот что, — начал Олег. — Ты поздоровайся, и всё. Я сам буду говорить.
— Хорошо.
— Только не говори ничего лишнего.
— Я никогда лишнего не говорю.
Он посмотрел на нее. Видно было, что хочет возразить, но не стал.
Герман пришел в пять минут восьмого. Позвонил в домофон. Олег нажал кнопку. Они слышали, как лифт едет. Потом звонок в дверь.
Олег открыл. На пороге стоял мужчина лет сорока. Высокий, в хорошем пальто, темном. Лицо гладкое, выбритое, улыбка сразу, с первой секунды. За ним, в коридоре перед квартирой, маячил здоровяк в куртке. Тот не заходил, просто стоял.
— Олег, добрый вечер, — сказал Герман. Голос мягкий, приятный. — Ты говорил, что деньги готовы. Я не опоздал?
Увидел Прасковью Андреевну. Чуть повел бровью.
— А это кто у нас?
— Тетя моя, — сказал Олег.
— Очень приятно, — Герман улыбнулся шире. — Прасковья Андреевна? Олег говорил, что вы деревенская, в городе редко бываете.
— Бываю когда надо, — сказала Прасковья Андреевна. — Проходите, садитесь.
Герман прошел в комнату, сел в кресло. Огляделся. Взгляд быстрый, профессиональный: оценил квартиру, мебель, Прасковью Андреевну. Всё это заняло секунды три. Олег сел на диван. Прасковья Андреевна осталась стоять у стены.
— Ну что ж, Олег, — начал Герман. — Деньги здесь?
— Здесь, — сказал Олег. Голос надтреснутый.
— Двести тысяч, как договаривались. Тогда мы запускаем точку на следующей неделе. Логистика уже решена. Я как раз только что встречался с поставщиком.
— С каким поставщиком? — спросила Прасковья Андреевна.
Герман посмотрел на нее с мягким удивлением, как смотрят на ребенка, который вдруг влез в разговор взрослых.
— Это технические детали, Прасковья Андреевна. Вам это неинтересно.
— Мне всё интересно. Я деньги привезла. Чужие деньги, если точнее. Потому и спрашиваю.
— Ваши деньги?
— Мои.
Герман снова улыбнулся. Он умел улыбаться. Это было его главное умение, видно было сразу. Улыбка ровная, спокойная, как у человека, который привык всегда быть правым.
— Ну что ж. Деньги — это хорошо. У нас выгодный проект, вы в этом убедитесь, Прасковья Андреевна. Олег получит возврат уже к Новому году, обещаю.
— Это третье обещание, — сказала Прасковья Андреевна. Голос у нее был ровный, спокойный.
— В каком смысле?
— В прямом. Первый раз Олегу обещали возврат за четыре месяца. Прошло пять. Второй раз обещали запустить точку, когда он вложит еще сто тысяч. Вложил. Точки нет. Теперь третье обещание — к Новому году.
Герман чуть изменил позу. Самую малость, но Прасковья Андреевна заметила.
— У нас были объективные задержки.
— Объективные, — повторила она. — У вас двадцать точек по области, вы сами говорили. Можно посмотреть хоть на одну?
— Разумеется. Мы организуем визит.
— Когда?
— Ну, нужно согласовать время.
— Я тут до завтрашнего утра. Сегодня вечером можем съездить?
Герман засмеялся. Не грубо, мягко.
— Прасковья Андреевна, вы серьезный человек, это видно. Но вы, простите, не разбираетесь в бизнесе. Это сложная структура, нельзя просто так взять и поехать.
— Нельзя, — согласилась она. — Ладно. Тогда другой вопрос. Вы зарегистрированы как юридическое лицо?
— Конечно.
— Какой ОГРН?
Герман смотрел на нее секунды три.
— Это публичная информация, я вам потом скину.
— Я спрашиваю сейчас. Вы же знаете ОГРН вашей компании.
— Прасковья Андреевна, я не хожу с такими данными в кармане.
— Понятно.
Она подошла к столу. Взяла договор. Нашла строчку с реквизитами. ИНН был вписан от руки, цифра одна подчищена.
— Вот тут у вас ИНН. Я сейчас наберу его на сайте налоговой. Там можно проверить любую компанию.
Герман поднялся с кресла. Не быстро, без спешки.
— Прасковья Андреевна, я понимаю ваши опасения. Но деловые переговоры ведутся по-другому. Если у вас есть вопросы, присылайте их письменно, мы ответим официально.
— Официально. Хорошо. Я так и поступлю. Только сначала пришлю запрос в прокуратуру.
В комнате стало тихо. Олег замер. Герман смотрел на нее. Улыбка у него чуть сдвинулась, как иногда сдвигается скатерть, когда кто-то задевает край стола.
— В прокуратуру? — переспросил он очень спокойно.
— В прокуратуру. Я пенсионерка, мне скучно. Вот возьму и напишу. Расскажу, как работает ваш «МаркетБум». Как берете деньги, обещаете точки, тянете время. У меня есть диктофон, я весь разговор записала.
Она взяла свой телефон. Показала ему. На экране светилось что-то, он отсюда не мог разглядеть, что именно. Она и сама не была уверена, что диктофон работает правильно, нажимала кнопку на ощупь в кармане, пока шла от кухни. Но лицо у нее не выдало ни капли неуверенности.
Герман смотрел на телефон. Потом на нее. Потом на Олега.
— Это ваша тетка?
— Тетка, — сказал Олег тихо.
— Послушайте, Прасковья Андреевна, — начал Герман, и голос стал чуть другим. Не мягким уже, но и не грубым. Средним. — Давайте без этих историй. Мы работаем честно. Вы хотите вернуть деньги племянника?
— Я хочу, чтобы вы вышли из этой квартиры, — сказала Прасковья Андреевна. — И больше не приходили. Деньги мы вам не дадим. Ни сегодня, ни завтра, ни никогда. Если вы считаете, что Олег вам должен по договору, обращайтесь в суд. Суд разберется, что написано мелким шрифтом и что за фирма «МаркетБум».
Герман молчал.
— А запись я сохраню, — добавила она. — На всякий случай.
Он постоял еще секунду. Потом поправил пальто. Сказал Олегу что-то тихое, что Прасковья Андреевна не расслышала, что-то короткое. Может, угрозу, может, просто слово. Олег сидел не шевелясь. Герман вышел. Через стену слышно было, как лифт едет вниз.
Олег встал, прошел к окну. Смотрел во двор. Руки у него были сжаты. Прасковья Андреевна подождала.
— Он вернется, — сказал Олег. Голос хриплый.
— Может, и вернется. Но уже не к тебе. Ты ему больше неинтересен.
— Откуда ты знаешь?
— Я ничего не знаю. Я просто смотрела на него.
— А диктофон работал?
Прасковья Андреевна посмотрела на телефон. Нажала кнопку. Из телефона ничего не пошло.
— Нет, — сказала она.
Олег уставился на нее.
— Ты блефовала?
— Я говорила то, что думала. Про прокуратуру я правда могу написать. Диктофон не работал, это да. Но он об этом не знал.
Олег сел на диван. Лицо у него стало как у человека, которого вдруг накрыло что-то большое. Не злость, не радость, что-то тяжелее.
— Теть Паш, а вдруг он не отстанет?
— Тогда будем думать. Но сначала разберемся с кредитами.
Зинаида зашла в комнату. Она всё слышала из кухни. Глаза красные, но сухие.
— Он ушел?
— Ушел.
Зинаида выдохнула. Присела на краешек дивана рядом с Олегом. Не взяла его за руку, просто села рядом.
— Что теперь?
— Теперь сядьте и расскажите мне про кредиты, — сказала Прасковья Андреевна. — Подробно. Какой банк, какой процент, какая просрочка.
Они говорили еще часа полтора. Олег достал бумаги, раскладывал на столе. Три кредита в трех разных банках. Первый на двести тысяч, взят год назад. Второй на сто пятьдесят, взят полгода назад. Третий, который Зинаида не знала, на сто двадцать, взят два месяца назад. По первому уже шла просрочка три месяца. По второму начиналась. По третьему пока нет.
Прасковья Андреевна слушала, смотрела на бумаги. Потом сказала:
— Двести тысяч у меня есть. Отдам на первый кредит, там просрочка хуже всего. Остальное будешь закрывать сам.
— Как?
— Работать пойдешь.
— Я пять лет занимаюсь бизнесом.
— Олег.
— Что?
— Каким бизнесом? Ты мне покажи хоть один рубль, который ты заработал своим бизнесом.
Он замолчал. Губу закусил.
— Вот именно, — сказала Прасковья Андреевна без злобы. — Иди работать. Руки у тебя есть, голова на месте, сил хватает. Найди работу нормальную.
— Куда идти? В грузчики? В водители?
— Хоть в грузчики. Хоть в водители. Деньги везде деньги.
Зинаида смотрела на Олега. Он не отвечал.
Ночевать Прасковья Андреевна осталась на диване в комнате. Ей поменяли постель. Она легла, выключила свет. Слышала через стену, как Олег и Зинаида говорят на кухне. Разговор был тихий, долгий. Иногда голос Олега повышался, Зинаида отвечала ровно. Потом он затих. Потом всё стихло.
Прасковья Андреевна лежала и думала о том, как утром ехать обратно. В одиннадцать автобус, надо выйти за полчаса. Конверт с деньгами она оставит Олегу. Это было решено давно, еще когда укладывала его в сумку дома. Он ей не вернет, она это понимала. Это были те деньги, которые возврата не ждут. Такие деньги откладывают не затем, чтоб потратить на себя. Просто живешь, и вдруг они оказываются нужны. Пусть будут у племянника. Может, хоть часть долга закроет.
Утром встала рано. Вышла на кухню. Зинаида уже была там, варила кашу.
— Доброе утро, Прасковья Андреевна. Вы рано.
— Я всегда рано. Привычка.
Они сели чай пить вдвоем. Олег спал. За окном было серое утро, без солнца. Листья с деревьев во дворе летели редко, устало. Прасковья Андреевна смотрела на них и думала, что дома сейчас так же. Та же серость, та же тишина. Нюра, наверное, уже встала, смотрит на ее кур через забор.
— Зинаида, — сказала она. — Ты на какой работе сейчас?
— В магазине. Продавщицей. С девяти до девяти, два через два.
— Долго уже?
— Полтора года.
— Хорошее место?
— Нет. Но платят вовремя.
— Это главное, — согласилась Прасковья Андреевна. Отпила чай. — Не уходи оттуда.
— Я и не собираюсь.
— Хорошо.
Зинаида погладила скатерть рукой. Скатерть была в мелкий узор, старая, выцветшая. Гладила методично, складочку к складочке.
— Вы думаете, Герман не придет больше?
— Не знаю. Может, пришлет кого. Но они ищут тех, кто сам несет деньги. Кто не несет, тех долго не тормошат. Им это невыгодно.
— Вы с такими людьми раньше встречались?
— Нет. Но я много разного видела. Жизнь длинная.
Зинаида кивнула. Помолчала. Потом сказала:
— Спасибо вам. За то, что приехали.
— Я племяннику деньги привезла.
— Я не про деньги.
Прасковья Андреевна посмотрела на нее. Зинаида смотрела в стол. Пальцы снова пошли по скатерти, туда-сюда.
— Ты девочка нормальная, — сказала Прасковья Андреевна. Это был, пожалуй, максимум, что она могла сказать в подобных случаях. — Держись.
Олег вышел без четверти девять. Растрепанный, в футболке. Посмотрел на стол.
— Вы уже поели?
— Ешь кашу, — сказала Зинаида.
Он сел. Поел молча. Прасковья Андреевна собирала сумку. Банки из-под огурцов и сала она оставила пустыми на кухне. Варенье тоже оставила. Взяла только конверт, вышла с ним к Олегу.
— Вот. Здесь двести тысяч. Закроешь просрочку по первому кредиту, остаток отдай на второй.
Олег взял конверт. Смотрел на него.
— Теть Паш.
— Что.
— Откуда у тебя двести тысяч?
— Откладывала.
— Три года, да?
— Примерно.
Он поднял глаза.
— Ты же это на похороны копила. Тебе говорила мама.
— Мало ли что мама говорила. Деньги есть, они тебе нужны. Вот и всё.
— Теть Паш…
— Не начинай. Возьми и закрой кредит. Дальше сам.
Он стоял с конвертом и не знал, куда его деть. Потом положил на стол. Потер лицо ладонями. Прасковья Андреевна надела куртку, взяла сумку.
— Я пойду. Автобус в одиннадцать.
— Я провожу, — сказал он быстро.
— Не надо. Сама дойду.
— Теть Паш. — Голос у него сломался на этом слове. Просто взял и сломался, как сухая ветка. Он не заплакал, нет, но что-то в лице сдвинулось.
Прасковья Андреевна остановилась у двери.
— Прости меня, — сказал он. Тихо.
— Езжай, Олег. Работай. Живи.
Она вышла. Закрыла дверь. В лифте стояла прямо, смотрела на цифры над дверью. На улице было свежо, листья летели по асфальту, шуршали. Она шла к остановке. Сумка была легкая теперь, почти пустая.
Автобус пришел вовремя. Она нашла место у окна. Снова поля, снова березы. Листьев стало меньше, чем вчера. Так за день бывает: вечером густо, утром уже нет. Она смотрела в окно и думала, что надо сказать Нюре насчет хромой куры. Если та совсем плохо ест, надо отделить от остальных.
Рядом никто не садился. Она ехала одна на двух местах. Это было хорошо.
Она думала про Германа. Ушел ли он насовсем или нет, она не знала. Такие люди умеют ждать. Умеют находить тех, кто снова потянется за обещанным. Олег потянется или нет, тоже не было ясно. Он всегда был непутевый, с детства. Бегал с палкой, воображая себя рыцарем, и при этом падал в лужу и плакал, что штаны грязные. Это сочетание никуда не делось. Мечтает крупно, падает больно.
Но он заплакал. Ну, почти заплакал. Это что-то значило. Что именно, она не стала додумывать.
Зинаида её немного беспокоила. Тихая слишком. Такие тихие долго терпят, а потом уходят. Или не уходят, и тогда ещё хуже. Что будет у Олега с Зинаидой, Прасковья Андреевна не знала. Это было их дело.
За окном шел дождь. Мелкий, осенний, не злой. Прасковья Андреевна подышала на стекло, оно запотело. Провела пальцем линию. Просто так.
Деньги ушли. Три года откладывала, за один день отдала. Не жалела. Жалеть было нечего. Деньги, которые лежат в шкафу под наволочками, это просто бумага. Пока они лежат, они ничего не делают. А так хоть что-то. Кредит, пусть частично. Племянник, пусть непутевый. Жена его, пусть испуганная. Живые люди, не бумага.
Она потрогала телефон в кармане. Старый кнопочный «Заря», уже третий год служил. Диктофон в нем был, она не соврала. Только нажать правильно не успела. Но Герман не стал проверять. Это и было важно. Такие люди не привыкли, что им не верят в лицо. Они привыкли, что перед ними теряются. Она не потерялась. Просто разговаривала, как разговаривала бы с любым, кто пришел без спроса в чужой дом.
До деревни оставалось полтора часа.
Автобус остановился у заправки. Прасковья Андреевна вышла купить воды, вернулась, снова смотрела в окно. Думала о том, что надо починить забор с северной стороны. Доска там давно шатается, просила сделать соседа через дом, он обещал, но всё откладывал. Сама не сделает, не умеет, а просить надо правильно. Или позвонить Олегу, когда он найдет работу. Пусть приедет, поможет. Это было бы хорошо. Приедет, починит забор, поест нормально. Зинаиду привезет. Та огурцы попробует прямо с грядки.
Она улыбнулась. Тихо, сама себе. Никто не видел.
В деревню автобус пришел в два часа дня. Нюра стояла у своей калитки, увидела Прасковью Андреевну, пошла навстречу.
— Вернулась. Как там племянник?
— Живой.
— А что приехала?
— Надо было.
— Ага, — сказала Нюра. — Куры у тебя все нормально. Хромая твоя сегодня съела хорошо, я посмотрела.
— Спасибо, Нюра.
— Чай будешь?
— Попозже. Дай разберусь сначала.
Она вошла в дом. Поставила пустую сумку на пол. Прошла на кухню, включила чайник. Огляделась. Всё на месте. Стол, табуретки, занавеска в цветок на окне. Во дворе куры переговаривались негромко. Хромая шла чуть позади всех, но шла.
Прасковья Андреевна налила воды в кружку, не дожидаясь чайника. Выпила. Посмотрела в окно. Огород надо было окучивать, Нюра права. Завтра с утра и займется.
Телефон завибрировал. Она достала. Олег написал сообщение. Точнее, попытался написать, буквы разные, видно, спешил или нервничал.
«теть паш я в банк пойду сегодня. спасибо. я найду работу. честное слово».
Она читала это трижды. Потом положила телефон. Взяла пустую банку из-под огурцов, которая осталась в сумке и которую она забыла оставить в городе. Вымыла её под краном, поставила на подоконник сохнуть.
За окном снова начинался дождь. Куры спрятались под навес. Хромая зашла последней.
Прасковья Андреевна заварила чай. Крепкий, без сахара. Устала как собака, если честно. Но это была такая усталость, которая не давит, а просто есть. Как мешок с картошкой, который несла и принесла. Вот и всё.
Она не ответила Олегу. Что тут отвечать. Написал, что пойдет в банк, значит, пойдет. Или не пойдет. Это его выбор. Она привезла деньги, прогнала того, кого надо было прогнать. Что дальше, он сам.
Через два месяца он позвонил. Уже нормальным голосом, без того придавленного тона.
Нашел работу водителем в транспортной компании. Возит грузы по области. График сменный, деньги средние, но стабильные. Первый кредит закрыли на её деньги. Второй Зинаида помогла, она взяла сверхурочные в магазине. Третий закрывали по чуть-чуть каждый месяц, но банк пошел навстречу, реструктурировал. Герман не приходил. Никто не приходил.
Зинаида что-то спрашивала у него тихо, пока он говорил по телефону, Прасковья Андреевна слышала ее голос на фоне.
— Как ты, теть Паш?
— Нормально. Картошку убрала. Куры несутся.
— Ты б приехала к нам. Зинка пирогов бы напекла.
— Посмотрим.
— Ну теть Паш.
— Сказала, посмотрим. Езди хорошо, не гони.
— Не гоню.
— Хорошо.
Она положила трубку. Вышла во двор. Куры бродили по земле, клевали что-то под забором. Хромая уже почти не хромала, разошлась. Бабье лето давно кончилось, стояла середина ноября, земля подмерзла. Прасковья Андреевна постояла у забора, посмотрела на поле за деревней. Поле было пустое, серое.
Она думала про Германа. Где он сейчас, к кому ходит с улыбкой и папкой с документами. К кому садится в кресло и говорит про гарантированную прибыль. Таких Германов много. Они знают, что люди хотят верить в хорошее. Что Олег хотел верить. Что миллион Олегов по всей стране хотят верить, потому что так устроен человек. И такие Германы это знают и пользуются этим знанием как инструментом. Как мошенники используют доверие, как используют людей, которые хотят вырваться, заработать, сделать жизнь лучше. Это не мудрость деревенская и не городская. Это просто правда, которую видно, если смотреть без розовых стекол.
Но об этом она никому не говорила. Зачем говорить. Оно и видно, кому надо смотреть.
Забор с северной стороны так и не починили. Доска шаталась. Весной надо будет напомнить соседу. Или вправду Олег приедет.
Посмотрим.
