Бабушке Вере восемьдесят пять. Она вдова генерала.
Это важно, потому что генеральские вдовы даже в тапках с помпонами выглядят так, будто принимают военный парад. Если бабушка Вера говорит «доброе утро», это звучит как приказ построиться.
Однажды вечером она позвонила старшей дочери Римме.
Римма работает в налоговой и не боится даже прокуратуры. Но тут испугалась.
– Мам, ты чего?
– Римма, помираю я, – проговорила бабушка Вера голосом, который был настолько слабым, что Римма испугалась, — в груди давит, тошнит. Приезжай.
– Может, скорую?
– Поздно. Зови батюшку. И детей всех. Прощаться будем.
Римма, привыкшая к дедлайнам и отчетности, растерялась. Она всегда знала, что делать: акт, протокол, объяснительная. Но как прощаться с матерью – понятия не имела.
Приехала сестра Светлана, брат Коля – грузный, красноморд*ый полковник в отставке. Коля вообще-то собирался за город, шашлыки жарить, но мать помирает – шашлыки подождут.
Примчались внуки. Даже правнуков привезли, хотя те ничего не понимали и требовали мультики.
Бабушка Вера лежала на кровати, бледная, худая, едва шевелила рукой – как парализованная бабочка.
– Деточки мои, – прошептала она. – Слушайте меня. Завещание – в тумбочке, в красной папке. Квартира – на троих детям. Дача – внукам. Деньги – поровну. И не ссорьтесь, а то я с того света приду и устрою вам веселую жизнь.
– Мама, не говори так! – всхлипнула Светлана.
– А я говорю как есть, – строго сказала бабушка. – Я свою жизнь прожила. Ваша очередь.
Приехал батюшка. Молодой, с рыжей бородой. Пособоровал ее, причастил. Бабушка Вера лежала тихо, как мышь, даже «Отче наш» прочитала правильно. Родственники умилились.
Потом она всех перекрестила.
– Все, – сказала слабым голосом. – Идите. Устала я. Посплю. И вы выспитесь, завтра будет тяжелый день.
Дети вышли. Сели на кухне. Поплакали. Римма разрыдалась в голос:
– Что же я за дочь такая, если мать болеет, а я на планерке сижу?
– Нормальная ты дочь, – сказал Коля, которому было неудобно, когда женщины плачут.
Утром Римма на цыпочках вошла в комнату.
Бабушка Вера сидела на кровати, пила чай с вишневым вареньем и смотрела телевизор. Не какой-нибудь канал для стариков, а сериал «Ментовские войны».
– Римма, у тебя круги под глазами, – сказала бабушка. – Плохо спала? А я – отлично выспалась. Голодная. Сделай мне овсянку. И не жидкую, а нормальную. И масло положи.
– Мама, – прошептала Римма. – А как же… вчера?
– А что вчера? – бабушка Вера откусила печенье. – Вчера помирала. Сегодня – здорова. Бывает.
Через три дня она ходила с палочкой и командовала:
– Коля, в коридоре лампочка перегорела. Ты мужик или кто?
– Света, ты что, волосы перекрасила? Мне – не нравится.
– Римма, бульон пересолен. У тебя что, соль дармовая?
Дети переглянулись. И разъехались по домам.
Ну, жива – и слава богу.
Через месяц – новая тревога. Звонит бабушка Вера:
– Римма, опять мне плохо. Все, на этот раз точно.
Приехали. Снова батюшка. Снова прощание. Снова завещание зачитали вслух – бабушка настояла, чтобы каждая ветка запомнила, кому что.
– Вы только запомните, – сказала она, – завещание у меня в тумбочке, в красной папке. Я туда еще и золотые сережки положила, те, что ваш папа подарил на шестидесятилетие.
– Мама, какие сережки? – спросил Коля.
– А такие. На случай, если умирать буду – чтобы вы при разборе ценностей тоже порадовались.
Коля хотел возразить, но бабушка уже закрыла глаза.
А утром случилось чудо.
Бабушка Вера сидела на балконе, вязала носок и пела «Катюшу». Голосом, который слышал весь подъезд.
– Ничего удивительного, – сказала она пришедшей в ужас Римме. – Организм крепкий. Генеральский.
Это повторялось пять раз: примерно раз в месяц.
На шестой раз Коля не поехал. Сказал по телефону:
– Римма, она издевается. Это спектакль. Ей скучно, вот она нас и дергает.
– А давление сорок на шестьдесят? – спросила Римма. – Тоже спектакль?
— Понятия не имею. Но я вчера был у нее – она полбанки сгущенки съела и потребовала шампанского. «Помереть, говорит, хочу с шампанским, с ним – веселее». Какая, нафиг, смерть?
Римма промолчала. Потому что тоже начала подозревать неладное.
Через неделю дети собрались и приняли соломоново решение: бабушка Вера переезжает в пансионат. Потому что «там врачи, уход, процедуры, а мы работаем, устаем. Чай не молодые уже».
Сказали бабушке.
Та помолчала. Посмотрела на каждого по очереди. На Колю – дольше всех.
– Значит, обуза? – спросила с укором.
– Мама, ты не обуза.
— А почему тогда сплавляете?
– Не сплавляем. Хотим, чтобы тебе было лучше.
– Угу, – буркнула бабушка Вера. – Ладно. Везите. Только красную папку из тумбочки не забудьте. Там завещание. И сережки.
В пансионате бабушке Вере понравилось. Сначала она строила из себя страдалицу: суп невкусный, соседка Люся храпит как танковая дивизия, у неё украли расчёску. Но через неделю она уже сидела в холле, играла в дурака и командовала персоналом.
– Девушка, – говорила она медсестре, которой было под пятьдесят. – Вы бы постель мне поменяли. А то на этой простыне, наверное, еще Екатерина Вторая спала.
Медсестра меняла.
Дети приезжали редко. Сначала раз в неделю – из чувства долга. Потом раз в две недели. Потом – раз в месяц – уже из чистого цинизма.
Коля, который клялся «по субботам обязательно», переключился на дачу, на внуков, на рыбалку. Он звонил раз в десять дней и говорил одно и то же:
– Мама, как дела?
– Жива пока, – отвечала бабушка Вера. – Ты бы приехал…
– На следующей неделе обязательно.
Коля приезжал через две. И привозил полкило клубники и бутылку кефира — «для желудка». Бабушка Вера клубнику ела, кефир выливала и думала: «Неблагодарные».
Но ничего не говорила. Потому что в ее генеральской голове созревал план.
Через три месяца в пансионат пришел нотариус. Договоренность состоялась накануне и требовала полной конфиденциальности.
Заведующая, женщина с лицом человека, который видел и не такое, кивнула.
– Анна Петровна, – попросила бабушка Вера. – Вы мне подыграйте. Я этих товарищей проучу.
– А как?
– Скажите им, что я все имущество пансионату завещала. Посмотрим, как они забегают.
Заведующая рассмеялась. Она вообще редко смеялась, потому что в ее работе юмор был только черный. Но тут происходящее даже она оценила!
Через несколько месяцев дети бабушки Веры получили приглашение: «Ваша мама чувствует себя хорошо, но есть один нюанс. Нужно встретиться. Это формальность».
В пансионате брата и сестер встретили чаем и печеньем. Бабушка Вера сидела в кресле, закутанная в оренбургский платок, и смотрела на них взглядом, которым генералы смотрят на карту перед наступлением.
– Здравствуйте, дорогие, – сказала она. – Спасибо, что приехали. А то я уж думала, вы только наследство делить приедет.
– Мама, прекрати, – сказала Римма.
– Не прекращу. Я вас вызвала, чтобы сообщить: я изменила завещание.
Тишина стала такая, что слышно было, как Люся храпит этажом выше.
– Все мое имущество: квартиру, дачу, деньги я завещаю пансионату. В благодарность за уход. А вы, детки, будете приезжать ко мне на могилку. Просто так.
Коля встал, затрясся:
– Это незаконно, – воскликнул он, – тебя вынудили!
– Все законно, Коленька, – ласково ответила бабушка Вера. – Я вполне вменяема. Психиатр проверял. Ты же не будешь судиться с собственной матерью?
– Буду! – рявкнул Коля.
– А я с тобой – нет, – сказала бабушка Вера. – Но квартиру ты все равно не получишь.
Римма заплакала. Светлана впала в ступор. Внучки перешептывались, мол «бабушка совсем с катушек слетела».
Правнуки смотрели мультики и в разборках не участвовали.
Пришла заведующая. Подтвердила: да, завещание есть, все по закону.
– Можете обратиться в суд, – сказала она. – Но я бы не советовала. Ваша мама психически здорова, мы проверяли. Так что бесполезно.
Дети уехали.
Они не общались с бабушкой три недели.
Наконец, Римма сдалась – приехала с пирожками.
Через месяц заявилась Света.
Коля – через два, и то потому что жена заставила.
Бабушка Вера встречала их одинаково:
– А, явились не запылились. Проходите, чай пейте. Ватрушки купили или сумм напекли?
– Сами, – врали дети.
– Ну и молодцы.
Прошел год. Бабушка Вера здравствовала. Все так же сидела в кресле, пила чай, играла в дурака с Люсей (которой стукнуло девяносто пять) и ни разу больше не поднимала тему наследства.
Дети привыкли, что квартира уплыла. Злились, но молчали. Колю это особенно бесило, но он научился не показывать своих чувств.
А через год бабушка Вера умерла. По-настоящему. Во сне. Спокойно. Без всяких «помираю» за месяц. Просто заснула и не проснулась.
На похоронах Коля плакал. Плакал и все время повторял:
– Подумаешь – квартиру отдала! Мы сами виноваты. Не приезжали.
– Мы приезжали, – всхлипывала Римма. – Раз в месяц.
– Раз в месяц – это ни о чем, – отзывался Коля…
После похорон поехали к нотариусу. Открыли завещание.
Оно оказалось тем самым, первым. На троих детей поровну. Дача внукам. Деньги пополам. И сережки – как отдельный пункт: «Сережки золотые – старшей внучке, потому что у нее ушки – точно как у меня».
Никто ничего не переписывал.
Римма выронила папку.
– Как?
– А так, – рассказала заведующая пансионатом, к которой рванули детки, – ваша мама попросила нас ей подыграть. Сказала:
– Анна Петровна, подтвердите им, что видели завещание на пансионат. Посмотрим, как они забегают. А я потом, если захочу, перепишу по-настоящему. Но сначала посмотрю, кого я вырастила.
– И она не переписала?
– Нет. Сказала:
– Анна Петровна, они все поняли. Пусть это будет им последний урок от меня. И смех сквозь слезы.
– Какой смех?! – заорал Коля. – Мы год жили в уверенности, что остались без наследства! Мы…
– Вы жили в уверенности, что мать вас проучила, – перебила заведующая. – Но вы ведь все равно ее любили, даже без квартиры. Или не так?
Коля замолчал.
***
В конверте с завещанием нашли записку, написанную твердым почерком:
«Детки мои дорогие. Да, я вас разыграла. Пошутила так сказать. Но вы сами меня к этому подвинули. На самом деле квартира, дача, все остальное – все ваше. Мы с отцом жили ради вас… Только приезжайте к нам на могилу хотя бы раз в год, а не раз в десять лет. А то я и оттуда вас достану. Перепишу завещание. Целую. Мама».
Коля записку забрал себе. Носит в бумажнике.
Говорит, когда тяжело – достает, читает и смеется.
А потом плачет. Но не при детях.
Полковник, все-таки…
