5 звонков за один день. Каждый переворачивал мою жизнь. Пятый – поставил точку
К пятому звонку я уже не понимала, кто я и чего хочу. Голос в трубке сказал: «Вы меня не помните. Но я помню вас».
А я стояла у окна с телефоном, на экране которого светилось «3%», и думала: вот сейчас он выключится, и я так и не узнаю, зачем мне позвонили. И может, это будет к лучшему. Потому что за сегодняшний день я уже узнала столько, что хватило бы на целый год.
Но это был пятый. А начиналось всё утром.
***
Я проснулась от тишины. Катя обычно гремела чайником в семь, а тут – ничего. Ни звука из кухни, ни бормотания подкаста за стеной. Я полежала, слушая, как за окном каркает ворона, и только потом посмотрела на телефон.
Сорок процентов. Забыла поставить на зарядку. Ну, ладно, на день хватит – мне всё равно никто особенно не набирает.
Я ошиблась.
Май выдался ранний и тёплый. Я распахнула окно, и в квартиру вошёл запах – густой, влажный, яблоневый. Под нашими окнами росли три старые яблони, и каждую весну они цвели так, будто это их последний раз. Белые лепестки лежали на подоконнике, на крыше гаража внизу, даже на перилах балкона у соседей.
Я налила себе кофе и полезла в холодильник – достать молоко. Молока не было. Катя допила вчера и не купила. Я пила чёрный, обожгла язык и замерла у стойки, разглядывая кухню так, будто видела её впервые. Плитка над раковиной треснула ещё в прошлом году. Кран подкапывал. Занавеска с подсолнухами выцвела до бледно-жёлтого.
Я отнесла чашку к столу. Посмотрела на полку в прихожей, где лежала коричневая тетрадь с надписью «Практика. Интернат №6. 1996». Тридцать лет она торчала между словарём Даля и коробкой с нитками, и я её ни разу не открывала. Просто знала, что она там. Как знала, что в левом ящике стола – свидетельство о разводе, а в правом – Катина метрика.
Кофе был горький. Я отпила ещё и подумала: надо же, выходной, а настроение никакое. Можно прибраться. Можно дойти до рынка за зеленью. Можно позвонить Свете, вместе погулять по набережной.
Телефон зазвонил сам.
На экране – «Катя». И я улыбнулась. Конечно, доброе утро, ушла рано, не хотела будить.
– Мам, – сказала Катя. И замолчала.
И я сразу поняла, что «доброе утро» тут ни при чём. У Кати есть привычка: если новость хорошая, она начинает с «слушай!» или «мам, ты не поверишь!». А если плохая – просто «мам». И молчание. Будто берёт разбег перед прыжком.
– Мам, я тебе должна сказать. Я подписала контракт. Уезжаю.
– Куда? – спросила я, хотя уже знала. Потому что знала давно, на каком-то уровне, где знание ещё не стало мыслью, но уже стало тревогой. Немецкий заказчик. Крупный проект. Созвоны в шесть утра по берлинскому времени.
– В Берлин. На два года. Может, дольше. Может, насовсем.
Я села на табуретку. Кофе в чашке качнулся, пролился на стол, и я смотрела, как коричневая лужица растекается по клеёнке, и не двигалась.
– Мам, ты тут?
– Тут, – сказала я. – Когда?
– Через три недели. У меня всё продумано, мам. Контракт хороший, зарплата в евро. Компания оплачивает жильё первые полгода. Я год с ними работала, они меня знают.
Год. Она год работала на эту компанию и ничего мне не говорила. Нет, говорила – «немецкий заказчик», «крупный проект», «интересный клиент». Но не говорила, к чему это ведёт. А я не спрашивала. Потому что мне было удобно не спрашивать. Удобно думать, что двадцативосьмилетняя дочь так и будет жить со мной в двухкомнатной квартире в Калуге, переводить тексты за своим столом и греметь чайником по утрам.
– А как же я? – вырвалось у меня.
И я тут же пожалела. Потому что это звучало именно так, как я не хотела звучать. Жалко. Цепляясь.
– Мам, тебе пятьдесят четыре, – сказала Катя. И голос у неё был таким, каким бывает, когда человек заранее отрепетировал фразу. – Ты здоровая, ты работаешь, у тебя квартира, подруги. Я не бросаю тебя. Я просто живу свою жизнь.
– Я знаю, – сказала я. Хотя ничего я не знала.
– Ты же сама мне говорила. Идти туда, где страшно. Помнишь? Когда я боялась менять работу три года назад – ты сказала: Катя, если не страшно, значит, ты не растёшь. Вот мне страшно. Значит, я расту.
Я молчала. За окном каркнула ворона. Лепесток яблони влетел в кухню и лёг на стол, прямо в лужицу кофе.
– Мам?
– Я рада за тебя, – сказала я.
Катя помолчала.
– Правда?
– Правда. Я просто не ожидала.
– Я приеду на Новый год. И летом. Видеозвонки каждый день, мам. Это же не край света.
– Берлин – не край света, – повторила я, будто пробуя слова на вкус. Они были кислые.
– Я тебя люблю, мам.
– И я тебя.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол. Тридцать семь процентов. Лепесток в кофе намок и стал прозрачным.
Двадцать восемь лет я растила эту девочку одна. С четырёх лет – одна. Кормила, лечила, проверяла уроки, копила на репетиторов, отказывала себе в новом пальто, чтобы оплатить ей курсы немецкого. И вот теперь немецкий увозит её в Берлин. Логично. Если подумать – логично. Но логика и боль – это разные вещи. Они живут в одной голове и никогда друг с другом не разговаривают.
Я убрала кофе со стола. Вымыла чашку. Протёрла клеёнку. Вытерла каплю, которая скатилась на пол. Заглянула в Катину комнату – кровать застелена, на столе ноутбук в чехле, рядом кружка с недопитым водой. Я забрала кружку, вымыла и её тоже. Потом села у окна в кухне, потому что делать больше ничего не хотелось.
Яблоня за окном качалась на ветру. Лепестки летели. Я считала их – один, два, пять – пока не сбилась. Перестала считать и просто смотрела.
***
Второй звонок раздался через два часа. Я к тому времени успела постирать бельё, развесить его на балконе, трижды набрать Светин номер, но так и не позвонить, перемыть всю посуду, включая ту, что была чистая, и переставить банки с крупами в шкафу. Руки делали, голова молчала. Это был мой способ – когда не знаешь, что чувствовать, делай что-нибудь руками. Стирай. Мой. Переставляй. Рано или поздно чувства догонят.
Что бы я сказала Свете? Катя уезжает? Света бы ответила: «Ну и хорошо, молодая, пусть едет». И была бы права. И от этой правоты мне стало бы ещё хуже.
Номер на экране я не узнала. Незнакомый, но с нашим, калужским кодом.
– Алло?
– Мила.
Я не слышала этот голос двадцать четыре года. И узнала за одну секунду. Сиплый, с паузами перед каждой фразой. Будто каждое слово – камень, и он примеривается, куда его положить.
– Мила, это Гена.
– Я слышу, – сказала я. И удивилась, какой спокойной оказалась. Я всегда думала, что если он позвонит, я положу трубку. Или закричу. Или скажу что-нибудь страшное, что копила годами. Но ничего этого не было. Был только голос – чужой и в то же время знакомый до последней интонации.
– Мне… – пауза. – Мне нужно тебе сказать.
Двадцать четыре года назад он тоже начал с «мне нужно сказать». Тогда он сказал, что уходит. Что полюбил другую. Что Кате было бы лучше с мамой. Кате было четыре. Ему – тридцать три. Мне – тридцать.
И я выжила. Потому что выбора не было.
– Говори, – сказала я.
– Я виноват перед тобой. Перед Катькой. Прости.
Я ждала продолжения. Паузы у него стали длиннее, чем раньше. Тогда он говорил быстро, выстреливал фразы, как будто боялся, что передумает. А теперь – тянул. Взвешивал каждый слог.
– Я не… – он кашлянул. – Я не прошу ничего. Мне ничего не нужно от тебя. Я просто… Вторая жена тоже ушла. Пять лет назад. И я думал. Долго думал. И понял, что начинать надо с тебя.
– Ты мне звонишь, чтобы стало легче тебе? – спросила я.
Пауза. Длинная. Я услышала, как он дышит. Неровно. С присвистом на выдохе.
– Нет. Чтобы ты знала, что я знаю. Что я сделал тебе больно. Что это было подло. И что я жалею.
Ворона за окном замолчала. Ветер качнул яблоню, и по двору пролетело облако белых лепестков.
– Ладно, – сказала я.
– Что – ладно?
– Ладно, Гена. Я прощаю.
Он молчал.
– Ты серьёзно? – спросил он тихо.
– Серьёзно. Первые годы я злилась так, что чашки бились. В буквальном смысле – я разбила сервиз, который мы получили на свадьбу. Потом устала злиться. Потом просто перестала о тебе думать. А сейчас ты позвонил, и я поняла, что злости уже нет. Она кончилась. Давно.
– Спасибо, – сказал он. Голос дрогнул. Потом выровнялся. – Спасибо, Мила.
– Но я не вернусь, – сказала я. – Ты понимаешь это?
– Понимаю.
– Я уже не та женщина, Гена. И ты не тот мужчина. Мы оба другие. Двадцать четыре года – это не трещина, это пропасть.
– Я знаю.
Мы помолчали. Не тяжело, не натянуто – просто помолчали, как два человека, которые сказали всё, что нужно, и теперь отдыхали от слов. Где-то внизу зашумела машина. Хлопнула дверь подъезда.
– Как Катька? – спросил он.
– Уезжает в Берлин.
– Ого. Молодец.
– Молодец, – повторила я. И подумала: забавно. Он не видел её с шести лет. Приезжал два раза, привозил куклу и шоколад, потом пропал. И сейчас – «молодец». Будто имеет право на гордость. Но я промолчала. Не потому что простила это тоже. А потому что сил не было ещё и на этот разговор. Хватит.
Мы попрощались. Я положила телефон. Двадцать девять процентов.
И я поняла странную вещь. Мне стало легче. Не потому, что он позвонил. А потому, что я услышала свой собственный голос, который говорил спокойные, взрослые, точные вещи. Я не кричала. Не обвиняла. Не плакала. Я просто сказала правду. И эта правда оказалась не горькой, а тёплой. Как будто я двадцать четыре года несла тяжёлую коробку, а сейчас поставила на пол – и пол не провалился. И коробка оказалась пустой.
Бельё на балконе сохло. Ветер трогал простыни. День ещё не прошёл и половину, а я уже получила два удара. И оба раза устояла.
Можно было подумать, что на этом хватит.
***
Третий звонок застал меня в ванной. Я мыла зеркало и думала о том, что Катина комната через три недели опустеет. Что надо будет решить: оставить как есть или переделать. Что полка с её книгами – учебники по лингвистике, томик Ремарка на немецком, словари – останется стоять, как музейная экспозиция. И что я, скорее всего, ничего не трону. Потому что надеяться проще, чем принять.
На экране – «Рената Маратовна». Начальница. В мой выходной. Значит, что-то срочное.
– Людмила Николаевна, – сказала Рената, и голос у неё был деловым и в то же время мягким. Так она говорила, когда просила задержаться допоздна или взять ещё одного ребёнка в группу. Голос, к которому сложно сказать «нет». – У меня к вам разговор.
– Слушаю.
– Вы знаете Андрея Павловича? Который руководил нашим филиалом в Туле?
– Знаю. Видела его на совещании в феврале. Высокий, в очках.
– Он уволился вчера. Без предупреждения. Личные обстоятельства.
Я протёрла зеркало и посмотрела на своё отражение. Левое плечо чуть выше правого – привычка таскать сумку с пособиями на одной стороне. Лицо без косметики, волосы собраны в хвост. Мне пятьдесят четыре. В зеркале это было видно, и я не отводила глаз.
– И? – спросила я.
– Нам нужен руководитель. Срочно. Я перебрала все кандидатуры. Три человека отказались. Четвёртый в декрете. И я подумала о вас.
Я села на край ванны. Холодный бортик через ткань.
– Я логопед, Рената Маратовна. Не управленец.
– Вы логопед, который ведёт группу из двенадцати детей, составляет программы, обучает стажёров и ни разу за шесть лет не сорвала дедлайн. Вы управленец, просто ещё не знаете об этом.
Она назвала сумму. Я вышла из ванной, нашла в кухне салфетку и записала карандашом. Посмотрела на цифры. Зачеркнула. Записала снова, потому что решила, что ослышалась. Не ослышалась.
– Это в два раза больше моей зарплаты, – сказала я.
– Потому что ответственность – в пять раз больше. Филиал, команда из одиннадцати человек, бюджет, родители, отчётность. Тула – не Калуга. Придётся переехать.
Переехать.
Я прошла в кухню. Села за стол. Посмотрела в окно, где яблони покачивались на ветру. Катя уезжает. Квартира пустеет. А тут – Тула. Новый город, новая должность, новые деньги. Логично? Может быть.
– Мне нужно подумать, – сказала я.
– Два дня, – сказала Рената. – Больше ждать не можем. Филиал без руководителя – неделю максимум, потом начнутся проблемы.
– Я поняла.
Мы попрощались. Я положила телефон. Восемнадцать процентов.
Я подошла к окну и закрыла его. Створка стукнула о раму. Яблоневый запах остался в квартире, но свежий воздух перестал поступать. Мне вдруг стало душно, и я расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке, но не помогло.
Тула. Руководитель. Другая зарплата, другая жизнь. Я посмотрела на салфетку с цифрой. Потом на тетрадь с надписью «Практика. Интернат №6. 1996» на полке в прихожей. Потом снова на салфетку. Цифра была красивая. Ровная. С такой цифрой можно было бы съездить к Кате в Берлин, и не раз. С такой цифрой можно было бы починить проводку, поменять кран, купить нормальные занавески вместо выцветших подсолнухов.
Но ведь это было бы чужое. Управлять – это не работать с детьми. Это бумаги. Совещания. Ответственность за людей, которых я даже не знаю.
Тридцать лет назад я была практиканткой в интернате для детей с речевыми трудностями. Работала бесплатно, ездила через весь город на двух автобусах, возвращалась в девять вечера и засыпала, не раздеваясь. И была счастлива. Потому что дети начинали говорить. Мальчик Костя, который заикался так, что не мог назвать своё имя, – через полгода читал вслух. Девочка Нина, которая молчала три года, – однажды сказала «мама», и я плакала у себя в общежитии от радости.
Это было тридцать лет назад. А сейчас мне предлагают управлять, считать бюджет, отчитываться перед учредителями.
Я не знала, чего хочу. Раньше я всегда знала. Развод – вырастить дочь. Безденежье – переучиться на логопеда. Одиночество – работа, работа, работа. А сейчас – три звонка за полдня, и каждый тянул в свою сторону. Дочь – в прошлое, которого уже не вернуть. Муж – в позавчерашнее, которое и не нужно. Работа – в завтрашнее, которое не моё.
Я заварила себе ещё кофе. Не от желания, а от необходимости занять чем-то десять минут.
***
В четыре часа дня раздался четвёртый. Я к тому моменту уже не выдержала и набрала Свете. Рассказала про Катю – коротко, без подробностей. Света сказала: «Ну и хорошо, молодая, пусть едет. Ты же не хочешь, чтобы она сидела с тобой до сорока?» Я положила трубку и усмехнулась. Ровно то, что я ожидала. Ровно то, от чего не стало легче. Потому что Света была права. А правота подруги – это, пожалуй, самое бесполезное утешение на свете.
Про Геннадия и Тулу я ей не сказала. Слишком много всего. Как будто день решил вывалить на меня весь годовой запас событий за одни сутки.
Я сидела в кухне, листала рецепты в старом журнале – не ради готовки, а чтобы глаза были чем-то заняты, – когда на экране появился номер поликлиники.
Я ждала этого вызова пять дней. Неделю назад на плановом обследовании нашли что-то, что потребовало пересдачи. Врач тогда сказал: «Скорее всего, ничего страшного, но давайте перепроверим». И я перепроверила. И ждала. Пять дней ждала. Потому что в пятьдесят четыре слова «давайте перепроверим» звучат совсем не так, как в тридцать. В тридцать это значит «формальность». В пятьдесят четыре – «приговор или помилование».
Я пять ночей засыпала с мыслью, что, может быть, ничего не надо решать. Ни Тулу, ни Берлин, ни прощение. Если результаты плохие – всё решится само. Страшная, подлая мысль. Но она приходила.
– Людмила Николаевна?
– Да, – сказала я. Голос вышел хриплым.
– Результаты готовы. Показатели в норме. Всё хорошо, можете не переживать.
Я выдохнула. Не сразу – сначала задержала воздух, будто боялась, что если выдохну, слова врача окажутся неправдой. Потом выдохнула. Глубоко. И почувствовала, как дрожит подбородок.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что. Повторное обследование через полгода. Стандартный контроль.
– Через полгода, – повторила я.
Я опустила трубку. Девять процентов. Журнал с рецептами лежал раскрытый на странице с пирогом из ревеня. Я закрыла его.
Подошла к прихожей, достала зарядку. Воткнула в розетку у зеркала – и та искрнула. Мелкая белая вспышка, запах горелого пластика. Я выдернула шнур.
Старая проводка. Два года собиралась вызвать электрика и не вызвала. Подключить было негде: в кухне розетка за холодильником, туда не подлезть, а в комнате – удлинитель, который я отдала Кате для рабочего стола.
До вечера не доживёт.
Но мне вдруг стало всё равно. Я здорова. И всё, что нужно было услышать и произнести за сегодня, – уже сказано. Катя уезжает. Геннадий попросил прощения. Рената предложила Тулу. Врач сказал, что я в порядке.
Четыре звонка. Четыре поворота. Я сидела на полу в прихожей, привалившись спиной к стене, и смотрела на свои ладони. Они были спокойные. Не дрожали, не сжимались. Просто лежали на коленях, как две вещи, которые давно никто не брал в руки.
Мне пятьдесят четыре года. Дочь улетает. Бывший муж прощён. Работа предлагает перемены. Тело в порядке. И я совершенно не знаю, что делать дальше. Как будто кто-то вынул из меня стержень, на котором держалось всё, и я обмякла.
Я встала. Включила чайник. Достала чашку – ту самую, Катину, с надписью «Best translator in the world», которую ей подарили на фрилансерской конференции. Поставила обратно. Достала свою, белую, без надписей.
И тут раздался новый вызов.
***
Три процента на экране. Незнакомый номер. Не калужский – междугородний, длинный, начинающийся на «484». Обнинск, кажется. Или область.
Я почти не ответила. Заряд на исходе, сил нет, хватит на сегодня, потому что кто это вообще может быть. Рекламный робот. Опрос. Мошенник с предложением перевести деньги на «безопасный счёт».
Но я ответила. Может, день уже был такой. Может, хуже быть не могло. А может, на последнем вздохе батареи – и ничего уже не страшно.
– Алло?
– Здравствуйте. Вы меня не помните. Но я помню вас.
Голос был женский. Пожилой, но ясный, с чётким произношением каждой согласной. Так говорят люди, привыкшие к аудитории. Педагоги. Лекторы. Директора.
– Кто это? – спросила я.
– Дарья Фёдоровна. Интернат номер шесть. Тысяча девятьсот девяносто шестой год. Вы проходили у меня практику.
Я опустилась на табуретку. Посмотрела на полку в прихожей. Коричневая тетрадь. «Практика. Интернат №6. 1996».
– Конечно, – сказала я. – Дарья Фёдоровна. Как же вас забыть.
– Правда? Тридцать лет прошло.
– Тридцать. Но такое не забывается.
И я не забыла. Она была высокая, в строгом тёмном платье, с указкой, которой никогда не указывала, а вертела между пальцами, как палочку от барабана. Она никогда не повышала голос. Дети слушались её взгляда. Я помнила, как боялась её в первый день – мне казалось, что она меня не примет, скажет: слишком молодая, слишком неопытная, идите. А она посмотрела на меня и сказала: «Ну, показывайте, что умеете».
– Как вы нашли мой номер? – спросила я.
– Через Лену Котову. Она работает у вас в центре. Мы с ней пересеклись на конференции в феврале, разговорились. Она назвала вашу фамилию. И я попросила номер.
Лена Котова. Логопед из второй группы. Конечно.
– Людмила, – сказала Дарья Фёдоровна. – Я звоню вам не просто так. У меня к вам дело.
Три процента. Экран мигнул предупреждением: «Низкий заряд батареи». Я прижала телефон к уху.
– Я слушаю, Дарья Фёдоровна.
– После интерната я открыла студию. Маленькую, в Обнинске. Для детей с речевыми трудностями. Работала пятнадцать лет. Набирала по восемь-десять детей в группу, занималась с каждым. Результаты были. Хорошие результаты. Но вы и сами знаете, каково это – когда ребёнок, который не мог связать два слога, вдруг читает вслух.
– Знаю, – сказала я. И горло сжалось.
– Мне за семьдесят. Здоровье уже не то. Я закрываю студию.
Она замолчала. Я ждала. За окном кухни, закрытым после третьего звонка, было тихо.
– И я хочу, чтобы её продолжили вы.
Я прижала телефон крепче. Экран мигнул ещё раз.
– Я? – сказала я. – Почему я? Тридцать лет прошло. У вас наверняка были другие ученики, коллеги.
– Были. Многие. Но я помню именно вас. Потому что я помню, как вы работали с Костей Парфёновым. Тем мальчиком, который заикался. Вы занимались с ним каждый день, оставались после занятий, читали с ним вслух по букварю, по слогам, по строчке. Другие практикантки уходили в пять. Вы уходили в девять.
Я закрыла глаза. Костя. Рыжий, с веснушками на переносице. Ему было семь. Он так боялся говорить, что зажмуривался перед каждым словом. А через полгода – читал. Не зажмуриваясь.
– И я помню, как вы плакали, когда Нина сказала первое слово. Вы думали, что я не видела. Но я стояла за дверью.
– Дарья Фёдоровна…
– Людмила. У вас редкий дар. Дети вам верят. Я написала это в вашей характеристике. Я написала это в вашей тетради. И я думала об этом тридцать лет.
Тетрадь. Коричневая тетрадь на полке. Я встала, подошла к прихожей и сняла её. Открыла. Страницы пожелтели по краям, пахли пылью и чем-то сладким – может, от коробки с нитками, которая стояла рядом все эти годы. На последней странице – почерк, ровный, с нажимом на вертикальных линиях: «Людмила, у вас редкий дар. Дети вам верят. Не теряйте этого. Д.Ф.»
Я не читала этого тридцать лет. Закрыла тетрадь в девяносто шестом году, поставила на полку и забыла. Не потому что не ценила. А потому что жизнь понесла: свадьба, ребёнок, развод, безденежье, переучивание, первая работа, вторая, третья. И тетрадь осталась стоять на полке. Как маяк, который горел, но я смотрела в другую сторону.
– Студия небольшая, – говорила Дарья Фёдоровна. – Два кабинета, зал для групповых занятий. Аренда оплачена до конца года. Оборудование, пособия – всё на месте. У меня есть родители, которые ждут нового педагога. Мне нужен человек, который продолжит. Не менеджер. Не директор. Логопед. Тот, кто будет работать с детьми. Каждый день. Как тогда.
Экран мигнул в третий раз. Два процента. Или уже один. Я не смотрела.
– Обнинск – это полтора часа от Калуги, – сказала я.
– Час двадцать на электричке, – уточнила Дарья Фёдоровна. – Или можно переехать. Квартиры там дешевле.
– А зарплата? – спросила я. Не потому что это было важно. А потому что привыкла спрашивать.
– Не та, что в сетевом центре. Но на жизнь хватит. И на поездку к дочери – тоже.
Я замерла. Откуда она знает про дочь?
– Лена рассказала, – сказала Дарья Фёдоровна, будто прочитав мои мысли. – Не сердитесь на неё.
Я стояла в прихожей. В одной руке – телефон, который умирал. В другой – тетрадь, которая тридцать лет ждала.
И я поняла. Не головой – где-то глубже, там, где не нужны слова, где всё сразу ясно, как бывает ясно, когда долго ищешь ключи и находишь их в кармане. Поняла, зачем был этот день. Зачем пять звонков. Зачем каждый из них забирал у меня что-то – и расчищал место. Катя забрала привязанность. Геннадий забрал обиду. Рената предложила чужую мечту. Врач забрал страх. И вот теперь, когда внутри стало пусто и тихо, – пришёл этот голос. С тем, что всегда было моим.
– Дарья Фёдоровна, – сказала я. – Я приеду. Когда можно посмотреть?
– Завтра, – сказала она. – Я буду ждать. Электричка в восемь сорок. Станция «Обнинское».
– Я запомню.
– Людмила?
– Да?
– Спасибо, что ответили. Я звонила трижды за последний месяц, но номер был выключен.
– Я забываю заряжать телефон, – сказала я. И усмехнулась.
– Главное, что сегодня не забыли, – сказала Дарья Фёдоровна.
Телефон пискнул и погас. Экран стал чёрным. Я стояла в прихожей с мёртвым телефоном в одной руке и открытой тетрадью в другой. И тишина была такая, какая бывает после грозы, – чистая и звонкая.
На улице темнело. Майский вечер ложился на город мягко. В окно кухни, которое я закрыла после третьего звонка, не проникало ни ветерка. Я прошла туда и открыла его. Створка подалась легко.
Яблоневый запах вошёл снова. Тот же, что утром. Но я была другая.
Утром я проснулась от тишины и не знала, чем заполнить день. А сейчас я знала. Завтра – электричка в восемь сорок. Станция «Обнинское». Студия с двумя кабинетами и залом для групповых занятий. Дети, которые ждут.
Я позвоню Ренате и откажусь. Позвоню Кате и скажу: езжай, я горжусь тобой. И если Геннадий наберёт ещё раз – скажу: спасибо, что нашёл силы. Этого хватит.
А студию – возьму.
Я поставила тетрадь на видное место, рядом с рамкой, где Катя на выпускном – улыбается, в белой блузке, с букетом. Нашла шнур, обошла квартиру и воткнула в розетку в Катиной комнате. Та работала. Всегда работала – Катя за этим следила.
Экран ожил, показал один процент, потом два. Я оставила его и вернулась в кухню.
За окном яблони стояли белые в сумерках. Лепестки всё ещё летели, хотя ветер стих. День заканчивался. Один из тех дней, после которых просыпаешься утром и не узнаёшь себя.
Но я себя узнавала. Впервые за долгое время – узнавала.
