Киоск у остановки открывался в половине восьмого, и Вера знала это как своё имя. За эти четырнадцать лет она прошла мимо него столько раз, что, если бы кто-то спросил её, где стоит урна, где табличка расписания, где поворачивает к подъезду асфальтовая трещина, – она бы ответила, не задумавшись.
В то утро она шла за газетой и за овсяным печеньем для Лидии Петровны, соседки с площадки. Пятница, пасмурно, пахло сырой корой и бензином, с крыш капало. Апрель в их городе всегда такой – рваный и прохладный.
Возле киоска сидел человек. Она заметила его не сразу, только когда обошла лужу. Он сидел на перевёрнутом ящике из-под овощей, обхватив себя руками, и смотрел прямо на неё.
– Вера Степановна, – сказал он.
Это была не просьба и не приветствие. Это было утверждение, как будто он давно её ждал. Голос у него был сиплый, но не пьяный.
Она остановилась. Рука на ручке дверцы киоска, в другой руке – кошелёк.
Перед ней сидел мужчина её лет или постарше. Кожа у него была красно-коричневая, с мелкими синюшными прожилками на крыльях носа. Куртка когда-то была военной, зелёной, теперь – без цвета. Когда он заговорил, она увидела: двух зубов в верхнем ряду нет, а клык слева торчит, как у старого пса.
– Откуда вы знаете, как меня зовут, – сказала она не вопросом. Руки не дрогнули, она уже научила их этому.
– Я Игорь. Игорь Колышев. Я с Андреем в политехе учился.
И тут что-то у неё внутри сделало то, что делало редко, – осело. Потому что он произнёс «Андрей» так, как произносят имя, которое помнят по-другому. Не «Андрей Васильевич», не «ваш муж», а именно «Андрей» – как в двадцать лет.
– Вы меня видели? – спросила она.
– Неделю назад. Вы в аптеке были вдвоём, я в дверях стоял. Он меня не заметил, а я понял – Петров это, Андрюха. Лет, наверное, двадцать не видел.
Продавщица в киоске подняла голову, увидела её и махнула рукой – мол, сейчас, сейчас, последний кроссворд пробьёт. Вера кивнула ей. И снова повернулась к Игорю. Он не придвигался. Сидел и смотрел.
– Вам надо что-то? – спросила она.
Он пожал плечами. Пальцы у него были в коричневых полосах на суставах, ногти короткие, будто обкусанные.
– Да что мне надо. Мне уж ничего не надо. Только хотел спросить – он как, Андрюха-то?
– Хорошо. Работает.
– Ну и слава богу.
Она всё-таки купила газету. Руки работали сами – взяла, отдала сорок рублей, забрала сдачу. Печенья не взяла, забыла. Это было первый раз за четырнадцать лет.
Вернулась к ящику.
– Игорь, – сказала она. – Вы завтракали?
Он посмотрел на неё снизу с таким выражением, что она запомнила его на годы.
– Вера Степановна, – сказал он. – Я не прошу.
– Я знаю, что не просите. Я вас спрашиваю.
И она села на соседний ящик, поправив пальто, и положила газету на колени.
Под окном продуктового магазина, через дорогу, стояла лавочка – крашеная светло-зелёной масляной краской, уже облезшей по краям. Вера принесла оттуда два бумажных стакана с чаем (кипяток в пекарне по соседству давали бесплатно, если купишь хоть булочку), две булки с маком и сыр в пластиковой обёртке. Всё легло между ними на лавочку.
– Вы садитесь, – сказала она.
Он сел. Медленно, с опаской, будто лавочка была чужая. Обхватил стакан обеими ладонями и замер, грея пальцы.
Вера молчала. Научилась – за годы работы с чужими книгами – молчать рядом с человеком, пока он не заговорит сам. Старая книга тоже, если на неё давить, рассыпается. А если подождать – сама покажет, где у неё лист выпал.
Игорь заговорил где-то на четвёртой минуте.
– А мы ведь, Вера Степановна, на одном курсе учились. Он, я и Светка. С Петровым я с первого дня в общаге. Он из Ярославля, я из Рыбинска. Соседи получились, как по разнарядке. – Он вдруг усмехнулся. – Он тогда тощий был, чёрный, сутулился. Лоб, как у памятника, морщил, когда читал. Чуть что – бровь вверх.
У Андрея и сейчас лоб расчерчен тремя линиями – одна глубокая, две помельче, – и он морщит их, когда читает вечернюю газету. Вера знала это, как знала, с какой стороны у мужа спит кошка.
– А Светка – это Светлана Аркадьевна Кондратьева. Шестой курс, у нас она на шестом была, да мы на третьем её поймали. Андрюха на ней женился в девяносто девятом, свадьбу в столовой у политеха справляли. Я свидетель был. – Он отпил чая и закашлялся. – Я тогда ещё человеком был. При костюме, при месте, всё путём.
Вера слушала, и в ней не было никакого вопроса. Андрей говорил ей про Светлану. Первая жена, инженер, разошлись по-мирному, детей не было. Никакой истории. Никакого лица.
А тут человек напротив говорил о ней так, будто рассказывал ей, Вере, про её собственную юность – с тем уважительным страхом, с каким рассказывают про чужое прошлое, зная, что это больно.
– Сколько вы Андрея не видели? – спросила она.
– Лет двадцать. Больше. Я из города в девяносто девятом уехал, в Тюмень, на вахту. Оттуда уж и не выбрался. А сюда вот вернулся – года четыре как. Только не туда, куда хотелось.
Он развёл руки, показал себя, и Вера увидела, что одна рука у него на три пальца длиннее рукава, а другая спрятана в манжет.
– У меня мать тут. Была. Умерла в двадцать втором. Мне комнату её оставили, а я пропил. Не сразу, но. – Он опустил голову. – Ладно, чего я.
– Ничего. Говорите.
– Да чего говорить. Вы меня кормите, я вам про Андрюху должен. Вот скажу одно: он Светку любил. Так любил, что она от него ушла, а он всё искал, куда её прилепить, чтоб и при ней, и не рядом. Странная это у него любовь была. Не моё дело. Моё – что сам себя на улицу выставил.
Вера молчала. Ей хотелось спросить многое, и она не спрашивала, потому что знала: если спросить – ответ будет короткий. А если молчать – человек сам расскажет.
Он допил чай. Отставил стакан. Вытер рот рукавом. Подумал и добавил, будто так, между прочим:
– Вы Лидии Петровне привет передайте, если будете у Петрова. Крёстной Светкиной. Она меня в подъезд пускает, когда мороз совсем. Суп даёт. Хорошая женщина.
У Веры внутри что-то произошло. Не сразу, секундами тремя позже, с запозданием, как бывает, когда человек порежется и только потом чувствует.
– Какая Лидия Петровна, – сказала она.
– Обыкновенная. Лида. Лидия Петровна Гусарова, Светкина крёстная. Она ж в вашем доме живёт. Или в соседнем. Я путаю уже, но где-то у вас. Вы передайте, ладно? Если встретите. Она меня не узнает, наверное, я сам себя не узнаю.
Вера сидела очень прямо. Между ней и Игорем лежала газета, на ней – два пустых стакана. Продавщица в киоске закрыла окошко, вывесила табличку «десять минут» и ушла курить за угол.
Лидия Петровна Гусарова жила в их доме. На третьем этаже. Напротив их квартиры. В двери с латунным номером восемнадцать, у которой Вера годами звонила. То за солью, то за таблеткой от головы, то просто зайти спросить, не нужно ли чего. Лидии Петровне было семьдесят восемь, и Вера носила ей лекарства из аптеки раз в неделю.
Лидия Петровна была крёстной первой жены её мужа.
– Вы уверены? – сказала Вера. Голос вышел ровный.
– Да что тут быть не уверенным. Я у них на свадьбе её под руку водил. И к ней домой после ходили всей компанией, помню, торт у неё был со сгущёнкой. Это Гусарова. Светкина крёстная.
Он посмотрел на неё и вдруг испугался. Видно, понял, что сказал что-то не то. Сжался, ссутулился ещё больше.
– Вера Степановна. Я, может, зря. Я не хотел. Я ж думал, вы знаете.
– Ничего, – сказала она. – Спасибо вам.
Она встала. Собрала стаканы, бумажные салфетки. Газету положила в сумку. Посмотрела на него сверху – он сидел, как сидел, только теперь смотрел не на неё, а куда-то в асфальт.
– Игорь. У вас есть куда деться сегодня?
– Деться? Куда мне деться. На вокзал.
– Приходите в шесть к этому киоску. Я вам одежду принесу и денег на баню. Это не подаяние. Это я вам должна за разговор.
Он моргнул.
– Вы доброе слово не бросаете, да?
– Нет. Я берегу.
Он кивнул. И остался сидеть.
Она пошла к своему подъезду. Не к Лидии Петровне. Пока нет. Сначала надо было вспомнить всё.
***
Она поднималась по лестнице медленно, считая ступени, как в детстве, когда хотела отложить приход домой. Двенадцать до площадки первого этажа. Ещё двенадцать. Ещё. На втором этаже у кого-то варили щи; на третьем – тишина. Дверь Лидии Петровны, напротив её двери, была, как всегда, в порядке: свежий клеёнчатый коврик, на двери – календарик какого-то монастыря.
Вера прошла мимо.
В квартире пахло, как всегда по утрам, – кофе (Андрей варил в турке, прежде чем уйти), его одеколоном и немного лаком для обуви. На полке у двери лежал его шарф, забытый, – и она поняла, что он сейчас мёрзнет на работе.
Она сняла пальто. Села на табурет в прихожей. Посидела.
Потом прошла в комнату, подошла к шкафу, где у Андрея был свой ящик – нижний, с документами и старыми бумагами. Эти годы она туда не лазила. Не потому, что не позволялось. Потому что в чужих ящиках у чужих людей она не рылась даже в юности.
Выдвинула ящик. На поверхности – папка с техникой машин, инструкция к принтеру, конверты с подоходными декларациями за старые годы. А под ними – альбом. Твёрдая зелёная обложка, потёртая по углам, такие делали в семидесятых. Она помнила, как видела его мельком в руках мужа лет пять назад, он сидел вечером на кухне и перелистывал, а потом, когда она вошла, быстро закрыл и положил на стол обложкой вверх. Тогда она подумала – старые однокурсники, неудобно показывать. Теперь она знала, как называются такие неудобства.
Она достала альбом. Села на край дивана. Открыла.
На первой странице – молодой Андрей в студенческом свитере, стоит у доски, пишет формулу. На второй – он же, но с друзьями, в картофельном поле, в грязных сапогах. На третьей – свадебное фото. Невеста с высоко уложенными волосами, в платье из тонкой ткани, глаза чуть раскосые, красивая, тихая. Рядом с ней – Андрей, худой и тёмный, как и говорил Игорь, с тем же нахмуренным лбом. За ними – двое свидетелей. Один – парень в костюме, высокий. Вера бы не узнала в нём Игоря, если бы не клык слева, который сейчас торчал у него во рту.
Она пролистала дальше. Света с Андреем у моря. Света одна. Света с женщиной постарше – плотная, с круглыми щеками, в платье в мелкий цветочек. Женщина держит её под локоть, и в лице у неё – материнская строгость. У женщины собраны волосы в низкий пучок, на шее – тонкая золотая цепочка.
Вера долго смотрела. Это была Лидия Петровна. Сорок лет назад, но она. То же строгое выражение, та же манера держать подбородок чуть вверх, тот же пучок – только тогда чёрный, а теперь белый.
На следующей странице альбома – младенец в розовом одеяле. На обороте: «Аня, три месяца, две тысячи двенадцатый».
Тот самый год, когда Андрей сделал ей, Вере, предложение.
У Светланы и Андрея был ребёнок.
Вера закрыла альбом. Положила его обратно в ящик. Ящик задвинула до конца. Прошла на кухню, поставила чайник. Налила себе чаю. Выпила. Вторую чашку выпила у окна, глядя на двор. Во дворе сидела на лавочке Лидия Петровна в своём бежевом пальто, кормила воробьёв.
Вера надела пальто обратно, взяла пакет с овсяным печеньем (она купила его в магазине, не у киоска – просто зашла по пути).
Вышла на площадку. Постояла перед дверью восемнадцать. Позвонила.
Лидия Петровна открыла быстро, как всегда, – всегда была на ногах, всегда слышала звонок.
– А, Верочка, заходи, – сказала она. – Я во дворе посидела и домой, холодно им, воробьям, уже. Ты с работы?
– Я к вам, Лидия Петровна.
– Ну заходи.
Она вошла. Сняла пальто. Прошла на кухню – маленькую, тёплую, с гераниями на подоконнике. На холодильнике магнитами был приколот детский рисунок – дом, дерево, солнце, а у дома – девочка в платье и большая женщина в цветочном платье, за руку. Под рисунком – имя печатными буквами: АНЯ.
Вера села за стол.
– Чаю? – спросила Лидия Петровна.
– Налейте, пожалуйста.
Лидия Петровна поставила чайник. Достала варенье из буфета. Две чашки на блюдцах. Сахарницу. Всё это она делала уверенно, не глядя, – давняя хозяйка своего дома.
– Ты, Верочка, какая-то сегодня, – сказала она. – Случилось чего?
– Случилось, Лидия Петровна.
Та замерла. Поставила сахарницу. Медленно села напротив.
– Вы крёстная Светланы, – сказала Вера. – Первой жены Андрея.
Лидия Петровна закрыла глаза. Посидела так секунд пять. Открыла. Они у неё сделались мокрые, но не заплакала, удержала.
– Да, – сказала она. – Я крёстная Светы.
– И Аня – дочь моего мужа.
– Да, Верочка. Аня – Андрюшина дочь. Ей четырнадцать.
Вера смотрела на рисунок на холодильнике. На девочку в платье. На женщину в цветочном платье.
– А вы всё это время, – сказала она, – ровно четырнадцать лет…
– Молчала, – сказала Лидия Петровна. – Молчала, Верочка, да.
И вот тут она всё-таки заплакала. Тихо, без всхлипов, вытирая щёки тыльной стороной ладони. На щеках остались мокрые полосы.
– Я перед тобой виновата, – сказала она. – Я у своей совести не отмоюсь. Но я Ане обещала. Ей тогда два года было. Андрюша ко мне пришёл, сказал: «Лида, я буду платить, я буду заходить, только Свете не звоните, она там совсем». А я подумала – ладно, ребёнок не виноват. А потом он женился на тебе, и я поняла, что дело нечисто, что ты не знаешь. Но я тогда уже молчала много. Я не знала, как сказать. Думала, он сам.
– Где Света? – спросила Вера.
– Света в Мурманске. Она на вахте работает, да какая там вахта. Она спилась, Верочка. Она и меня сейчас не узнаёт, наверное. Звонит в Новый год и в Пасху, и всё. А Ане я сказала, что мама работает далеко. И Аня верит. Пока верит.
– А Андрей?
– А Андрей заходит. По средам. Он говорит тебе – у него типография, до восьми. По средам он у нас с Аней до восьми. Приносит деньги. Учит её математике. Она у нас отличница, Верочка. Она хорошая девочка.
Вера взяла чашку. Поднесла ко рту. Отпила. Чай был горячий, она обожглась, но не поморщилась.
– Он знал, что я к вам хожу.
– Знал, Верочка. Он говорил – ничего страшного, пусть ходит, главное – не проговориться.
– И вы не проговорились.
– Не проговорилась. – Лидия Петровна опустила голову. – Я сама себя ела все эти годы. Ты мне лекарства носишь, а я тебе вру глазами. Ты мне про него рассказываешь, какой он заботливый, а я Аню в это время кормлю его деньгами. Прости, Верочка, если сможешь.
Вера допила чай. Не заплакала. Ей казалось, что если она сейчас заплачет, то не остановится, а у неё ещё был впереди вечер.
– Лидия Петровна. Я сейчас пойду. И вы мне ещё расскажете – но не сегодня. Сегодня я спрошу одно. Аня знает, что у отца другая жена?
– Знает. Андрей ей сказал через три года после вашей свадьбы. Девочке тогда было три.
– Она меня знает в лицо?
– Из подъезда. Она тебя видит на лестнице. Она мне говорила – «тётя Вера такая хорошая». И мне всегда было так…
Лидия Петровна махнула рукой и замолчала.
– Спасибо, – сказала Вера и встала.
Лидия Петровна поднялась тоже.
– Верочка. Если хочешь, я перед ней промолчу. Чтоб она тебя не боялась. Что ты всё узнала.
– Пусть пока не знает. Я сама решу.
Она вышла. На лестничной площадке пахло щами снизу и немного – плесневелым ковриком у соседей справа. Дверь напротив – её собственная, восемнадцать на одной стороне, шестнадцать на другой. Вера постояла между ними.
Прошло слишком много.
***
Андрей пришёл в восемь. По средам он всегда приходил в восемь, но была пятница, не среда. Всё равно в восемь.
Он снял ботинки, повесил пиджак, пошёл на кухню, поцеловал её в висок. Она сидела за столом. Он не заметил сразу – он редко замечал лица, когда приходил уставший.
– Пахнет чем-то вкусным, – сказал он. – У тебя всё хорошо?
– Андрей.
Он замер с ложкой над кастрюлей.
– Сядь.
Он сел. Посмотрел на неё. И тогда увидел. Лоб у него расчертился сразу – три линии стали глубже.
– Что случилось?
– Я сегодня встретила Игоря Колышева.
Он ничего не сказал. Не сразу. Ложку положил на стол, аккуратно, как инструмент. И только тогда:
– Какого Игоря?
– Однокурсника твоего. С политеха. Он сейчас живёт на улице. Он меня у киоска окликнул, мы с ним позавтракали на лавочке.
Андрей молчал. Лицо у него стало такое, какого она за все эти годы не видела. Не виноватое, не испуганное – а усталое, будто он давно знал, что этот вечер придёт, и вот наконец.
– Вер.
– Он мне сказал, что Лидия Петровна – крёстная Светланы. Я пошла к Лидии Петровне. Она мне всё рассказала. Про Свету, про Мурманск, про среды. Про Аню.
Он закрыл лицо руками. Сидел так. Она не подошла.
– Прости меня, – сказал он через ладони.
– Не сейчас.
Он убрал руки. Она смотрела ему в глаза и видела в них человека, которого, кажется, не знала.
– Почему ты не сказал мне в двенадцатом году?
– Боялся, что ты не пойдёшь за меня.
– А потом?
– Потом было уже поздно. Сначала – месяц, потом – полгода, потом – два. И каждый следующий раз было страшнее. И я придумывал себе, что так лучше. Что если ты не знаешь – ты не страдаешь. А что я плачу, что хожу к Ане, – это моё, и никого не касается.
– Это касается меня.
– Я знаю, Вер. Теперь – знаю.
– Ты выбрал этот дом, чтобы быть рядом с Аней.
– Да.
– Ты попросил Лидию Петровну молчать.
– Да.
– Ты знал, что я хожу к ней. Что ношу ей лекарства. Что сижу у неё, когда у меня тяжело. Что она мне как мать. И ты знал, что она молчит ради тебя.
Он кивнул.
– Андрей. Я не знаю, что сейчас с нами будет. Я не буду сегодня решать.
– Вер…
– Слушай. – Она подняла ладонь. – Я скажу тебе одно. Аня ни в чём не виновата. Ей четырнадцать. Я не хочу, чтобы из-за нашего вранья – твоего вранья – у неё что-то сломалось ещё. Мне нужно будет с ней познакомиться. Как есть. Чтобы она меня не боялась.
Он поднял на неё глаза.
– Ты серьёзно?
– Я серьёзно. У меня нет детей. Ты знаешь. У меня никогда не будет своих. А тут – твоя. Она не выбирала родителей. Я тем более. Но она живёт напротив, и я её видела на лестнице. И она мне говорила «здравствуйте» в подъезде все эти годы. И я ни разу не спросила себя, почему она всегда так на меня смотрит.
Он снова закрыл лицо. Теперь плечи у него задвигались – неровно, тяжело.
– Андрей. Я иду спать в другую комнату. На сколько – не знаю. Я устала.
Она встала. Посмотрела на него сверху. Он сидел за столом, сгорбившись, и левое плечо у него было, как всегда, на полсантиметра ниже правого – от сумки с ноутбуком, которую он носил двадцать лет. Мелкая деталь, которую она знала, как свою собственную. И с которой, как оказалось, он её все эти годы обманывал.
Она ушла в малую комнату. Закрыла дверь. Легла не раздеваясь.
За стеной было тихо. Потом – кашель. Потом – лилась вода из крана. Потом – скрипнул стул. Потом ничего.
***
Субботнее утро. Вера надела тёмное платье – не чёрное, а серо-синее, и кремовый кардиган из тонкой шерсти. Собрала волосы. Взяла с полки книгу. Книгу она принесла из реставрационной две недели назад: сборник сказок Андерсена в переплёте девятьсот тринадцатого года, который отдали списать. Она его не списала. Она его починила сама, в своё свободное время, – подклеила корешок, заменила форзац, прошила новыми льняными нитками. Книга была тяжёлая, тёплая на ощупь, пахла старым клеем и пылью библиотечного шкафа.
Она вышла из квартиры. Прошла через площадку.
Позвонила в восемнадцатую.
Лидия Петровна открыла сразу. И за её плечом Вера увидела девочку.
Ане было четырнадцать. Она была худая, высокая, в домашних джинсах и в свитере с оленями, и лоб у неё был расчерчен тремя линиями, когда она задумывалась, – тремя, как у отца. Волосы у неё были каштановые, густые, собранные в хвост. Глаза посажены близко – ближе, чем обычно. Как у Веры.
Вера знала, что это случайность. Но случайность всё равно ударила её – тихо, под рёбра.
– Аня, – сказала Лидия Петровна, – это тётя Вера. Ты её знаешь.
– Здравствуйте, – сказала Аня. Без испуга, с любопытством.
– Здравствуй, – сказала Вера. Помолчала. – Я тебе принесла книгу. Андерсена. Я её сама починила. Я книги реставрирую в библиотеке.
– У нас русский скоро, – сказала Аня. – Нам задавали Андерсена.
– Знаю.
Аня взяла книгу. Провела пальцем по корешку, где Вера неделю назад прошивала. Потом открыла посередине – там, где картинка с оловянным солдатиком. Подняла глаза.
– Тётя Вера.
– Да?
– Вы знаете, что папа у меня тоже папа у вас?
Вера почувствовала, как у неё дёрнулось лицо. Она не умела ответить сразу, и она ответила правду, потому что другой ответ эта девочка заслужила бы.
– Я узнала на этой неделе. А до этого – не знала. Твой папа мне не говорил.
– Папа мне говорил, – сказала Аня. – Про вас. Что вы хорошая. А про меня он вам не говорил?
– Нет, Аня. Он был неправ, что не говорил.
Аня подумала.
– Это тяжело было?
– Да.
– А сейчас тяжело?
– Сейчас – другое. Сейчас я тебя вижу, и мне хочется, чтобы тебе было хорошо. Это я точно знаю.
Аня кивнула. Ей четырнадцать было, но разговаривала она так, как разговаривают дети, рано выросшие.
– Я вам варенье дам с собой, – сказала Лидия Петровна. – Сливовое.
– Дайте, – сказала Вера.
Они сели за стол. Все трое. Лидия Петровна разлила чай. Аня листала сказки. Вера смотрела в окно. Во дворе пятилетний мальчик в красной шапке кормил голубей; рядом шли двое стариков под руку. Жизнь текла так, будто ничего не случилось, – и в каком-то смысле ничего и не случилось. Просто одна ложь кончилась, а другая ещё не началась.
Домой она вернулась через час. Андрея не было. Он оставил записку на столе: «Я у матери. Позвони, когда захочешь».
Она не стала звонить.
Надела пальто. Взяла пустую сумку. Спустилась вниз.
На улице было ясно и холодно, солнце редкое, апрельское. Она пошла к киоску.
У киоска сидел Игорь. Он был в новой тёмно-синей куртке, которую она купила ему во вторник, в магазине спецодежды. Под курткой – серый свитер. Побрит был криво, но побрит. От него пахло не куревом, а хозяйственным мылом.
– Вера Степановна.
– Здравствуй, Игорь.
Продавщица в киоске, увидев их, не удивилась. Она уже привыкла.
– Я вам булку отложила, – сказала она через окошко. – С изюмом, как вы просили.
– Спасибо, Тома, – сказала Вера.
Игорь встал. Посмотрел на неё внимательно.
– У вас всё в порядке?
Она подумала.
– Не знаю ещё. Но есть одна девочка. Ей четырнадцать. У неё всё будет в порядке, если я смогу.
Он помолчал.
– Вы, Вера Степановна, книги чините. Я вспомнил. Мне Петров как-то хвалился. Лет, что ли, тридцать назад, ещё до Светки. Говорил – есть одна девушка, книги клеит, как хирург. Я думал, это он про кого-то на стороне. А это, выходит, про вас.
– Я его знала ещё до Светы?
– Видно, да. Я свадьбы не знал вашей, но Петров мне в девяносто шестом про книжную девочку рассказывал. А я забыл. Я, Вера Степановна, много забыл.
Она молчала.
Тогда, в девяносто шестом, ей было восемнадцать лет. Она и вправду подрабатывала в книжной лавке на улице Герцена. И приходил туда молодой инженер Петров, приносил старые книги, оставался разговаривать. Она помнила его. Смутно, одним кадром – тёмный, худой, в очках. Он тогда исчез на лето, а осенью она услышала, что он женился на какой-то Свете с шестого курса.
Она про это забыла за тридцать лет.
– Игорь, – сказала она. – Тома мне отложила булку. Давай её пополам.
Они сели на лавочку. Солнце выглянуло из-за крыши. Вера разломила булку на двоих.
– А знаете что, – сказал Игорь. – Жизнь – она не прямая. Она у каждого своя загогулина. Вы не вините себя, если вдруг.
– Я и не виню.
– Вот и правильно.
Они молчали. Пили чай – Тома принесла два стакана, бесплатно. На той стороне дороги мимо остановки проходила женщина с девочкой; девочка была в свитере с оленями, она держала в руках тяжёлую книгу в старом переплёте. Лидия Петровна шла рядом.
Аня увидела Веру через дорогу. Помахала. Вера подняла руку. Девочка, не отпуская крёстной руки, перешла на другую сторону, когда зажёгся зелёный, и подошла к киоску.
– Тётя Вера, – сказала она. – Вы не пойдёте с нами в библиотеку? Крёстная говорит, надо сдать одну книжку.
– Пойду, – сказала Вера.
И пошла.
А за спиной её остался киоск, в котором она четырнадцать лет покупала газету, и человек на ящике, который оказался тем, кто открыл ей её собственную жизнь.
