В семье Полины наконец-то случилось долгожданное чудо. Родился маленький братишка, которого девочка обожала, носила на руках, меняла пеленки и готова была защищать от любых невзгод.
Но, когда мальчику исполнилось всего полгода, воздух в квартире сгустился до такой степени, что даже маленькая Полина, прячась за углом в коридоре, услышала страшное слово «прерывание», которое ее мать бросила в сторону отца, обсуждая не вовремя случившуюся беременность.
Отец тогда злился на неудачное стечение обстоятельств, на тесноту в квартире, на отсутствие денег на «лишний рот». Полина, сжавшись в комок, вдруг почувствовала, как мир раскалывается надвое: на том берегу был полугодовалый братишка, которого все любили, а на этом — еще не родившийся малыш, которого собирались… прервать, как тогда думала она, не находя других слов.
Девочке было настолько дико, непостижимо, что в голове не укладывалась сама логика взрослых: чем этот маленький, только начавший улыбаться карапуз отличается от того, кто еще даже не увидел свет, но уже дышит внутри матери. Она тогда дала себе клятву, которую затвердила в памяти так крепко, как только может запомнить что-то оскорбленное детское сердце. Никогда, и ни под каким давлением она не такого не сделает, даже если весь мир будет против нее.
Шли годы, Полина выросла. Превратилась в шестнадцатилетнюю девчонку с наивными глазами и первой, как ей казалось, настоящей любовью. Любовь звалась Андреем — парнем двадцати лет. Пахло от него табаком и дешевым одеколоном, но для Полины он был самым мужественным и взрослым человеком на земле.
Естественно, как это часто бывает в шестнадцать лет, за первой любовью последовала первая близость, а спустя какое-то время Полина проснулась однажды утром, еще даже не сделав тест, еще не сходя в аптеку, но уже точно зная всем своим нутром, каждой клеткой своего молодого тела, что внутри нее ребенок. Простое, ясное знание, не требующее доказательств. Девушка, окрыленная этим открытием, пришла к Андрею в тот же день, не допуская даже мысли, что можно поступить иначе.
— У нас будет ребенок, — сказала Полина прямо с порога его съемной комнаты, глядя на него сияющими глазами. — Ты будешь папой, представляешь?
Андрей, который сидел на разваливающемся диване и чистил ногти складным ножиком, сначала как-то странно на нее посмотрел, потом перевел взгляд на телевизор, где шла какая-то ерунда, и выдавил из себя фразу, которая прозвучала как пощечина:
— Ты чего, дура совсем? Аборт надо делать, пока не поздно. Какой папа? Мне двадцать лет, я на жизнь не зарабатываю. Мне ребенок на хрен не сдался.
Полина тогда не заплакала сразу, она просто стояла и смотрела на него, не узнавая. Пытаясь в чертах этого красивого парня найти того, кто обещал любить ее вечно. Но находила там только раздражение и страх перед ответственностью, который превращал его лицо в злую маску.
— Я не могу пойти на аборт, — твердо сказала она. — Ты понимаешь, это же наш ребенок. Наш! Я его уже чувствую. Я не убийца, Андрей. Я не смогу потом с этим жить. Я лучше одна буду растить.
Тогда он взорвался, начал метаться по комнате, швырять вещи и кричать, что у нее мозгов нет, что она портит ему жизнь, что если она не сделает аборт, то он с ней даже разговаривать не будет, пусть идет куда хочет. И вообще, откуда он знает, что это его ребенок?
Полина плакала, пыталась до него достучаться, говорила, что потом может вообще не родить больше, что она рискует остаться бездетной на всю жизнь. Но Андрея это не волновало совершенно. Его интересовала только его собственная свобода и отсутствие проблем, а беременная шестнадцатилетняя девушка была для него самой большой проблемой в жизни.
— Да пошла ты! — орал он, когда она в очередной раз попыталась его обнять. — Делай что хочешь, но без меня. Я не отец, и не собираюсь им быть. Если рожать собралась, вали к своим родителям, пусть они твоего ублюдка воспитывают. А я таких ошибок в жизни не допускал и допускать не собираюсь!
Полина трудно было справиться с дикой болью предательства, но внутри нее жила какая-то нечеловеческая сила, которую потом она называла Божьей помощью, и эта сила не давала ей сломаться и пойти в женскую консультацию за направлением на аборт.
Она тянула, скрывая беременность под широкими кофтами, врала матери, что просто поправилась. Когда перешагнула заветный рубеж в двенадцать недель, выдохнула с таким облегчением, будто гору с плеч скинула.
Мать, к чести ее, когда Полина наконец призналась, не стала ни ругаться, ни кричать, ни гнать из дому, как многие другие в таком положении, а просто сказала: «Раз так решила, значит, рожай. Справимся». Это стало той самой колоссальной поддержкой, которая позволила Полине пережить и осуждение соседей, которые шептались за спиной, и косые взгляды бывших подруг, и страх перед родами в семнадцать лет, когда ты сама еще ребенок, а уже держишь на руках своего.
Родилась девочка, крошечная, красная, с кулачками, которые она сжимала так крепко, будто собиралась драться за свое место в этом мире. Полина назвала ее Лизой, и смотрела на нее часами, забывая про недосып и молодость, которая куда-то улетучилась.
Когда Лизе исполнилось десять месяцев, Полина познакомилась с мужчиной. Игорь был плотный, спокойный. Он приехал в их город на заработки и случайно снял квартиру в том же доме, где жила Полина.
Они столкнулись в лифте, когда она везла коляску, а он помогал дверь придержать, и потом как-то завязался разговор, потом еще один, а через пару недель Игорь уже таскал тяжелые пакеты с продуктами, не задавая лишних вопросов. Он возился с маленькой Лизой так осторожно, что сердце Полины, закаленное предательством, начало потихоньку оттаивать.
— Слушай, — сказал он однажды вечером. — Давай я ее удочерю официально. Чтобы она моей была, и вопросов никаких. Чтобы знала — папа у нее есть, и никуда этот папа не денется.
Полина тогда расплакалась, уткнувшись ему в плечо, и только кивала, не в силах вымолвить ни слова. Игорь, человек воспитанный в суровых условиях, где мужчины привыкли держать слово, действительно оформил все документы, и Лиза росла, даже не подозревая, что человек, которого она называет папой, не является ей родным по крови. Да и родство, как считала Полина, измеряется совсем не этим.
Через год после знакомства, когда они уже жили вместе и были официально расписаны, Полина родила Игорю сына — крепкого, голосистого мальчишку, которого назвали Максимом. Игорь тогда ходил такой счастливый, что, казалось, готов был весь мир перевернуть ради этого пацана, который, по его словам, должен был продолжить род и фамилию.
Но, как часто бывает в жизни, у этого счастья была и обратная сторона, и заключалась она в том, что Игорь, несмотря на свою внешнюю основательность и суровость, к вопросу абортов относился так, как относилось к ним большинство мужчин — как к обычной медицинской процедуре, чем-то вроде удаления зуба, неприятной, но иногда необходимой. Когда Полина перед свадьбой, серьезно глядя ему в глаза, сказала: «Запомни, Игорь, я аборты не делаю. Никогда. Если хочешь детей — пожалуйста, рожу сколько скажешь, но убивать своих детей я не позволю ни тебе, ни себе», — он тогда только кивнул, не придав этим словам того значения, которое они на самом деле имели.
И вот, когда старшему сыну Максиму было уже года два, а Лизе почти четыре, Полина снова почувствовала ту самую, знакомую ей с шестнадцати лет уверенность — она снова беременна. И снова это было не запланировано, но для нее это значило только одно: в семье будет еще один ребенок. Она, окрыленная и счастливая, подошла к мужу, который только вернулся с работы, злой, с разбитой губой после разборки на стройке.
— Игорь, у нас будет ребенок, — сказала она, стараясь говорить радостно, но вглядываясь в его лицо с тревогой, которую старалась спрятать поглубже.
Игорь тяжело вздохнул, потер переносицу и заговорил тем тоном, которым обычно говорят с неразумными детьми, объясняя им очевидные, с точки зрения взрослого, вещи:
— Полина, ты это… давай спокойно поговорим. Сейчас не время, понимаешь? У меня с работой туго, заказчики тянут, денег нет. Живем в съемной халупе, своей крыши над головой нет. Ну куда мы еще одного? Давай, пока не поздно, сходим к врачу. Это же не страшно, подумаешь — операция небольшая. Ты же умная девочка, сама понимаешь.
Для Полины эти слова прозвучали как пощечина. Она смотрела на мужчину, которого любила и видела в его глазах то же самое, что видела когда-то в глазах Андрея.
— Нет, — сказала она твердо, чувствуя, как внутри нее поднимается волна ярости. — Нет, Игорь. Я тебя предупреждала. С самого начала предупреждала. Я детей не убиваю.
— Да какое убийство?! — вспылил Игорь, вскакивая с табуретки. — Это эмбрион, понимаешь? Кусок ткани! Нет еще там никакого ребенка! Ты чего дурочку включаешь? У нас реальные проблемы, а ты со своими соплями!
— Это не сопли, — голос Полины дрогнул, но она взяла себя в руки, потому что понимала — если сейчас разреветься, он сочтет это слабостью и начнет давить еще сильнее. — Это мой и твой ребенок. И я его не убью. Если ты не хочешь его — можешь быть свободен. Я рожу сама, как уже один раз родила.
— Ты с дуба рухнула? — заорал Игорь, и его лицо налилось кровью, кулаки сжались. Он, человек привыкший решать споры силой, сейчас с трудом сдерживался, чтобы не сорваться. — С работы уволят, ты кормить нас будешь? На улице окажемся, ты что делать будешь? С умом надо жить, а не на эмоциях! Пошла вон с глаз моих, пока я не наговорил лишнего!
Он схватил куртку, ключи, и вылетел из квартиры, а Полина осталась стоять посреди кухни, прижимая руки к животу, где еще никто не шевелился, но уже жил. Эти два часа, что Игоря не было, показались ей самыми долгими и страшными в ее жизни. Она не знала, вернется муж или нет, и если вернется, то каким — с повинной или за чемоданом.
Когда ключ в замке повернулся, сердце у нее ухнуло в пятки, и она замерла, не зная, чего ждать. Игорь, войдя в кухню, не стал кричать и не стал хватать вещи, а молча обнял, прижал к себе так крепко, что она почувствовала, как у него колотится сердце, и сказал в макушку:
— Прости, я дурак. Не буду больше никогда даже заикаться об этом. Рожай, раз так решила. Справлюсь. Куда я денусь.
Они простояли так несколько минут, и Полина чувствовала, как напряжение, сковавшее ее тело эти два часа, медленно отпускает.
Через год после рождения третьего ребенка, которым оказалась еще одна девочка, названная Настей, Полина снова забеременела, и когда она, войдя в комнату, где Игорь смотрел телевизор, сказала: «Я опять беременна», — он только вопросительно поднял бровь, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Полина, помня прошлый раз, даже не дала ему раскрыть рта, отрезав железным тоном, не терпящим возражений:
— И даже не думай. Даже не начинай.
Игорь посмотрел на жену, потом на экран, потом снова на жену, вздохнул, почесал затылок и сказал только одно слово: «Понял». На этом их диалог закончился, потому что он наконец-то усвоил урок, который Полина пыталась вбить в его голову с самого начала. С ней этот номер не проходит, и если он хочет жить с этой женщиной, то принимает все, что с этим связано, включая детей, которых она носит под сердцем.
Четвертого и пятого ребенка они уже планировали, точнее, как говорила сама Полина, «делали» их целенаправленно, потому что у них было уже три дочери и только один сын Максим, а Максим, которому тогда было уже лет шесть, приставал к отцу с одной и той же просьбой: «Пап, ну родите мне брата, ну пожалуйста. Надоело с девчонками, они в куклы играют».
Игорь, глядя на сына, впервые за долгое время почувствовал, что он не просто принимает детей, а хочет их,. Когда родился мальчик, которого назвали Сашей, Игорь даже прослезился.
А потом, как-то само собой, когда Саше было года два, Полина поняла, что снова беременна, и это была уже шестая беременность, и они оба, глядя на тест, просто переглянулись. Это уже не было ни проблемой, ни катастрофой, ни поводом для скандалов — это было просто очередное чудо, которое, как считала Полина, им послал Бог, и она родила еще одну дочку, шестую по счету, а Игорь только разводил руками и говорил: «Ну, значит, судьба. Значит, надо».
Седьмой ребенок родился уже потому, что Игорь, которому, видимо, в какой-то момент надоело быть отцом четырех девчонок и всего двух парней, начал уговаривать жену родить еще одного сына, чтобы, как он выражался, «мужиков в доме было побольше, а то эти бабы нас совсем задолбают своими тряпками и косметичками».
— Полин, — говорил он ей вечерами, когда дети засыпали, и они могли наконец-то спокойно поговорить. — Ну роди еще одного пацана. А? Ну чего тебе стоит?
— Игорь, ты вообще охренел? — смеялась Полина, но в глазах у нее было такое тепло, что он понимал — она согласна. — У меня уже шестеро, скоро в автобусе будут место уступать как матери-героине, а ты еще одного хочешь!
— Ну и пусть уступают, — не унимался Игорь. — А у нас будет три пацана. Ровно три. Красиво же. Ну чего ты ломаешься?
И Полина не ломалась, потому что для нее, если честно, количество детей уже давно не имело никакого значения. Она знала одно: каждый раз, когда она чувствовала внутри себя новую жизнь, это было чудо, которое не имело права закончиться в кабинете у врача. И она родила седьмого ребенка, который оказался мальчиком. Игорь ходил такой гордый, такой довольный, что даже соседи, которые когда-то крутили пальцем у виска, замолчали.
Но самое интересное началось потом, когда, казалось бы, уже все, хватит, остановись. Полина подошла к Игорю и сказала спокойно, будто речь шла о покупке хлеба:
— Игорь, я восьмым беременна.
И Игорь, который когда-то давно, в самом начале, предлагал ей «сходить к врачу» и считал аборт обычным делом, этот Игорь посмотрел на жену, подошел к ней, обнял за плечи и сказал:
— Ну и отлично. Значит, будет восьмой. Ты же у меня главная, ты и решаешь. Я теперь вообще против этих абортов, если честно. Слышишь? Против. При любых раскладах. Потому что посмотрю я на своих пацанов и девчонок, и думаю — ну как можно было? Как можно было хоть раз подумать, чтобы этого всего не было? Дурак я был, Полин.
Они ждали восьмого, и Полина, глядя на мужа, который возился с детьми на кухне, пытаясь накормить эту ораву ужином, и матерился сквозь зубы, думала о том, что все было не зря. Ни та первая слезная молитва в шестнадцать лет, ни те страшные два часа, когда она не знала, вернется муж или нет, ни бессонные ночи, ни косые взгляды соседей.
Если бы кто-то спросил у нее совета, Полина, наверное, сказала бы грубо, по-житейски, без всяких там сюсюканий и красивых слов: «Не бойтесь своих зачатых детей. Дураки вы, если боитесь. Они вам только радость принесут, проверено на себе. А мужики сначала одно говорят, а когда увидят ребенка, сдаются. Не слушайте их в этом вопросе. Рожайте, если чувствуете, что надо. Потом будет поздно, и вы себе этого никогда не простите. Поверьте женщине, которая семь раз рожала и восьмого ждет».
