В субботу в середине мая Людмила Андреевна подвязывала в огороде помидоры, когда у калитки встала первая машина. Синий «Солярис» свекрови она узнала, даже не поднимая головы — Валентина Сергеевна всегда парковалась чуть наискось, будто до конца не верила парковочному месту. Через минуту за «Солярисом» подтянулась серебристая «Октавия». Это уже Татьяна с Олегом.
Людмила выпрямилась, вытерла ладони о фартук. С грядок ей видно было сарай и Виктора в дверях — он чинил колесо от тачки. Услышал машины, вышел, посмотрел на калитку. Потом на неё. По его лицу Людмила уже поняла: «просто так заехали» сегодня не будет.
— Людочка! — крикнула от калитки свекровь. — Помидоры, Люд, помидоры подождут!
Голос у Валентины Сергеевны к середине мая был бодрый, командирский. Людмила вот после суток на скорой час сидела у окна и смотрела в одну точку, а свекровь в семьдесят семь — «Люд, я сейчас щавеля нарву». Давление у неё было лучше, чем у Людмилы.
— Здравствуйте, мам.
— Что вы тут прячетесь, по огородам. Мы с делом.
«С делом». Это значило — у кого-то что-то.
За свекровью, отставая на полшага, шла Татьяна. Вежливая улыбка, взгляд куда-то вбок, в сторону сарая. За Татьяной — её муж Олег, в серой ветровке, с большой пухлой папкой из канцелярского. Папку он нёс как нечто ценное, прижимая к боку локтем.
— Здрасьте, Таня, — сказала Людмила. — Олег.
— Люда, — Татьяна чмокнула её в щёку, не касаясь. — Привет, соседочка.
У Людмилы мелко, некрасиво дёрнулось у рта на «соседочке». Они с Татьяной не соседи. Татьяна живёт в городе, в двушке у «Ленты». Это слово у неё прилипло откуда-то лет пять как, и каждый раз цепляло.
В доме Людмила по привычке пошла ставить чайник. Чайник стоял у окна на тумбочке, рядом — банка с вишнёвым вареньем прошлого года и выцветшая от неё же тряпка. Людмила щёлкнула чайник, и в этот момент Олег, не садясь, положил папку на стол.
— Свет, — сказал он, кивнув на выключатель. — Щёлкни?
— Я сама, — сказала Людмила. Щёлкнула.
За стол сели. Валентина Сергеевна — под иконку в углу, она туда всегда садилась, когда приезжала. Татьяна — справа от матери. Олег — у папки. Виктор в дверях постоял, вздохнул, сел в торец. Людмила у чайника осталась стоять.
— Ну вот, — Валентина Сергеевна сложила руки перед собой, как школьная учительница. — Витюш, про дачу говорили.
— Мам.
— Витюш, ну ты послушай мать. Я что хочу сказать. Мы тут с Танюшей, с Олежкой обсудили. Сезон открывается. Надо бы вам с Людочкой подъехать на выходных. Плёнку в теплице перетянуть, парник у картошки.
Виктор посмотрел на мать. Потом на Людмилу. Потом опять на мать.
— Мам. Мы в сентябре тебе сказали. Что не поедем в этом году.
— Я помню.
— Ну.
— Ну и ладно, Витюш. Я подумала-подумала, и вот, — Валентина Сергеевна кивнула Олегу. — Олег нам тут составил.
Олег открыл папку. Сверху лежало несколько прошитых листов. Первый — бланк с печатью. Второй — то же самое, но с подписями. Договор дарения. Дата — 12 февраля этого года. Одаряемая — Татьяна Петровна. Даритель — Валентина Сергеевна. Нотариус — такой-то, контора в областном центре.
Людмила прочитала два раза. С первого не поверила — подумала, спутала имя. Не спутала.
Виктор увидел, куда она смотрит. Потянул к себе лист. Прочитал. У него дёрнулось в скуле так, как дёргалось два года назад, когда у него умер отец и на поминках кто-то из коллег сказал «ну хоть не мучился».
— Мам, — сказал Виктор очень медленно. — Это что.
— Это, Витюш, я дачу на Танюшу оформила. В феврале. Решила, пока я в силах, при жизни, чтоб без склок потом. Как положено.
— В феврале.
— В феврале.
— А мне когда сказать собиралась.
— Сейчас говорю.
Татьяна тронула мать за локоть:
— Мам, ну не так же. Люда, Витя, вы не думайте, это не против вас. Мама просто… чтоб всё было спокойно.
«Спокойно». Людмила про себя повторила. Спокойно — это когда ты одиннадцать лет таскаешь на дачу рассаду в вёдрах, а потом тебе в твоей кухне показывают, что там уже не твоё. Очень спокойно.
— Я думаю, — сказал Виктор.
Олег, не дожидаясь паузы, перелистнул в папке. Достал второй лист. Таблица. Распечатанная, с линиями.
— Вот, — сказал он бодро. — Я график составил. На весь сезон. Чтобы всем удобно.
В таблице стояло:
«15–16 мая — В. П. и Л. А., рассада помидоров, подвязка в теплице. 22–23 мая — В. П. и Л. А., забор со стороны дороги. 29–30 мая — Т. П. и О. К., хозяйственные работы по дому. 5–6 июня — В. П. и Л. А., прополка, окучивание. 12–13 июня — Т. П., гости. 15–31 июля — В. П., отпуск на даче, две недели».
Людмила на секунду не могла понять, что из этого её бесит сильнее. Даже не договор. Её бесило «Т. П., гости». У Татьяны — гости. А у В. П. и Л. А. — забор. Потом поняла: всё-таки нет, больше всего бесит «15–31 июля — В. П.». Это про Витин отпуск. Который он три месяца назад договорился потратить на поход по реке с Борей и Коляном. Две недели. Байдарки. У Виктора глаза в феврале светились, когда он ей об этом сказал. Он с зимы тихо читал про реки.
— Олег, — сказала Людмила. — Это что.
— График на сезон, — Олег искренне не понимал, в чём вопрос. — По два выходных в месяц на В. и Л. По одному — на Т. и О. Справедливо, Люда. Я считал.
— Кто тебя просил считать.
— Мама попросила. Чтобы по-семейному, без… ну, без.
Валентина Сергеевна подхватила:
— Ну ты же понимаешь, Люда. Родителей положено уважать, я тебе как мать говорю. Танюша — моя дочь. Витюша — мой сын. Дача — одна. Я что же, разрывать её? А работать — все помогайте. Как всегда. Мы же одна семья.
— Как всегда, — повторила Людмила.
Чайник за её спиной закипел и щёлкнул. Она его не выключила.
— Мам, — сказал Виктор. — Ты меня одиннадцать лет на эту дачу возила. Я тебе крышу чинил. Я колодец углублял. Я яблони прививал. Люда теплицу обклеивала каждой весной по три раза.
— Ну а как же. Дом. Твой родительский дом.
— Мой. Или Танин.
— Ну, Витюш, Танюша не против, что ты считаешь дом своим. Ты ж не чужой.
Вот оно, подумала Людмила. Не против. Как барыня.
Татьяна сидела и смотрела в угол. Не очень довольная. Но и не возражающая.
— Тань, — сказал Виктор в сторону сестры. — Ты согласна?
— Вить, мама так решила.
— Тань.
— Я не против, Вить. Мама сама.
— Тань, я тебя спросил — ты согласна, что мы с Людой выходные у тебя на даче работать будем?
Татьяна выдохнула, как будто наконец-то её попросили сказать честно:
— Вить, ну а почему нет. Мы же одна семья. Все друг другу помогаем.
«Все друг другу», повторила Людмила про себя. Одиннадцать лет «все друг другу» выглядело так: они с Витей — на даче, Таня — на даче в июле, с гостями, с шашлыками, с подружкой Леной с работы.
Виктор посмотрел на Людмилу. Людмила смотрела в стол.
— А в июле, — вставила Валентина Сергеевна буднично, — Витюша как всегда свой отпуск возьмёт. Две недели. Как минимум.
— Мама.
— Ну что «мама», Витюш. Всегда брал, и все довольны были.
«Все», подумала Людмила. Все — это кто.
Виктор помолчал. Встал. Подошёл к окну. Вернулся. Сел обратно. Достал мобильный.
— Ты куда? — быстро сказала Валентина Сергеевна.
— Никуда, мам. Я быстро.
Он нашёл в телефоне «Боря». Нажал. Прижал к уху. Людмила в первый раз увидела, как у Виктора чуть дрожит рука — не сильно, а как дрожит у человека, который поднимает что-то тяжёлое.
— Борь. Витёк. Слушай. По 15-му июля — подтверждаю. Две недели. Да. Байдарки, да. Ага. Спишемся. Всё, обнимаю.
Положил. Посмотрел на мать.
— Мам. Ровно про 15–31 июля. Я беру отпуск на поход. С пацанами. Давно договорились.
Валентина Сергеевна моргнула.
— С какими пацанами.
— С моими, мам. С Борей и Коляном. Сорок лет я с ними.
— А мне, значит…
— А тебе, мам, я не поеду. И не в июле, и не в другие выходные. Ни на дачу Танину, ни на твою, ни на какую.
Людмила за чайником вздохнула — первый раз за десять минут.
Олег напрягся.
— Но график…
— Олег, график этот ты куда засунул, — сказала Людмила ровно.
Олег открыл рот. Закрыл.
Людмила подошла к столу. Двумя пальцами, как берут чужой анализ, взяла лист с «графиком выходов». Посмотрела. Сложила пополам. Потом ещё пополам. Потом — третий раз, ребром ладони пригладила сгиб. И положила обратно в его же папку, поверх договора дарения.
— Олег, Таня, Валентина Сергеевна. Чаю не будет.
Валентина Сергеевна посмотрела на неё так, как не смотрела за все девять лет.
— Люда. Ты чего это.
— Того, Валентина Сергеевна. Мы с Витей не приедем. Ни в мае, ни в июне, ни в июле. Захотите продать дачу, не продать, копать, не копать — это теперь вопрос к Тане с Олегом. Они теперь хозяева. А мы с Витей у себя.
— Ты Витю настраиваешь.
— Я Витю не настраиваю. Я Витю слушаю. Витя уже сказал.
Татьяна тихо:
— Люд, ну нехорошо как.
— Тань, тебе отдали. Ты взяла. Нехорошо — это одиннадцать лет работать на то, что мне потом покажут в папке.
Валентина Сергеевна встала. В ней щёлкнуло что-то обиженное, ядрёное, то, что в скорой Людмила сто раз слышала у чужих бабушек, когда им не давали скандалить:
— Ну, Люда. Вот так, да.
— Вот так, Валентина Сергеевна.
— Витя, ты мать на улицу выгоняешь.
Виктор посмотрел на мать. Глаза у него были не злые. Просто уставшие.
— Мам. Ты не на улице. Ты у меня в доме. Садись, пей чай, если хочешь. Только с графиком — ко мне не надо.
Валентина Сергеевна пошла к двери. Татьяна — за ней. Олег сгрёб папку, причём тот сложенный Людмилой вчетверо лист постарался не задевать. Папку зажал подмышку.
У калитки свекровь обернулась:
— Я вам этого не забуду.
— Я знаю, мам, — сказал Виктор тихо.
«Октавия» отъехала первой. «Солярис» — через минуту, резко, так, что из-под колёс улетела щебёнка. Людмила подумала, что щебёнку эту два года назад Витя сам привозил, тремя ходками на «газели», для подъезда к дому матери. Ладно.
Она заперла калитку на защёлку. Виктор ещё стоял на крыльце. Люда подошла, села рядом на ступеньку.
— Вить.
— М?
— Ты как.
— Да никак, Люд. Мама.
— Мама.
Они посидели молча, глядя в огород. Помидоры она так и не доподвязала.
— Людочк.
— Ау.
— Я, если честно, в феврале догадывался. Мама зимой со мной по телефону как-то странно разговаривала. Я думал — показалось.
— Не показалось.
— Ага.
Ещё помолчали.
— Борьке я и правда позвоню, — сказал Виктор. — Только я уже позвонил, при них.
— Я слышала.
— Ну, теперь уже никуда не деться.
Людмила засмеялась коротко, устало.
— Вить. А давай я чайник выключу. Он, по-моему, со времени их приезда кипит.
— Давай.
Она зашла в дом. Чайник и правда кипел. Пар стоял поверх занавески. Людмила выключила. Занавеску потрогала — влажная.
Поставила две кружки. Достала из шкафа мёд, не свекровкин — собственный, от соседа Пал Палыча. Насыпала в обе кружки по ложке. Залила кипятком. Перемешала.
Вынесла на крыльцо.
— Пей.
Виктор взял. Отхлебнул.
— Людк.
— М?
— А знаешь, что самое обидное.
— Что.
— Что я папе обещал.
Людмила молча смотрела на него. Виктор поднёс кружку к губам. Подержал. Отпил ещё.
— Ну, раз обещал, и ладно, — сказал он. — Всё. Теперь не обещаю.
Они допивали чай на крыльце. Помидоры из теплицы на участке Валентины Сергеевны в этом году никто не подвязал. А помидоры в огороде Людмилы были в порядке — она их успела с утра. Успеют и остальное.
Вечером Людмила вышла в сарай. Нашла на гвозде старый, выцветший от солнца голубой Витин фартук — тот, в котором он одиннадцать лет копал у матери. Сняла с гвоздя. Сложила. Положила в пакет. Пакет положила у калитки, на столбик, со стороны дороги.
Татьяна заберёт, когда мимо поедет. Или не заберёт. Не важно.
Вернулась в дом, легла рядом с Виктором, который уже спал как будто отключился, и впервые за одиннадцать лет подумала, что май в этом году, по всей видимости, будет её собственный.
