Телефон лежал на диване экраном вниз — Юлия поставила его туда машинально, когда пошла за полотенцем. Она только что вернулась из бассейна, волосы ещё влажные, на плечах полосатый халат с вытянутым рукавом, который она никак не могла выбросить. Разговор с сестрой закончился — так ей казалось. Лариса сказала «ладно, давай» и замолчала, Юлия тоже замолчала, и обе, по обыкновению, ждали, пока кто-то нажмёт отбой первым.
Нажать забыла Юлия.
Она стояла в ванной и сушила волосы, когда услышала голоса. Фен выключился сам — терморегулятор, уже третий раз за неделю. Юлия дёрнула шнур из розетки и замерла.
Из телефона, лежащего на диване в другой комнате, отчётливо доносился голос матери.
— Лариска, ты не понимаешь. Нельзя ей говорить раньше времени, она всё испортит.
— Мам, но это же нечестно по отношению к ней…
— Честно, нечестно. Ты маленькая ещё про честность рассуждать. Я знаю, что делаю.
Юлия медленно вышла из ванной. Встала посреди коридора. Босиком на холодном ламинате. Полотенце ещё в руке.
— Она влезет, начнёт своё — «я тоже хочу участвовать», «почему без меня», — продолжал голос матери. Резкий, знакомый, тот самый, которым мать разговаривала, когда была уверена, что права. — Нотариус послезавтра. Мы с тобой едем, всё оформляем, а потом уже скажем. Когда будет готово.
— А если она обидится?
— Переживёт. Главное — сделать правильно. Ты же не против?
Пауза.
— Ну… нет. Не против.
— Вот и умница.
Юлия подошла к дивану. Посмотрела на телефон. Экран тёмный, но соединение живое — зелёная полоска в верхнем углу, Лариса в эфире. Тридцать восемь минут разговора.
Она взяла телефон и нажала отбой.
Села на диван. Полотенце положила рядом. За окном было обычное утро — серое, февральское, с жёлтым пятном фонаря, которое ещё не успело погаснуть.
Нотариус. Послезавтра.
Юлия попыталась вспомнить, было ли что-то в последние недели — какой-то знак, обмолвка, странная пауза в разговоре. Мать звонила в воскресенье, спрашивала, как Юлия себя чувствует. Юлия сказала — нормально, работы много, устала. Мать сказала — ну и хорошо, отдыхай. Повесила трубку быстрее обычного.
Отдыхай.
Юлия усмехнулась — без злости, скорее по привычке. Она давно научилась отделять то, что говорит мать, от того, что мать имеет в виду.
Но это было другое.
Нотариус — это документы. Документы — это либо квартира, либо дача, либо что-то ещё, о чём Юлия не знает. Бабушка умерла два года назад, наследство тогда не оформили до конца — что-то там не сошлось с датами, Юлия точно не помнила, потому что мать сказала «я сама разберусь» и тему закрыла.
«Я сама разберусь» у матери означало одно: остальным знать не нужно.
Юлия встала, пошла на кухню, поставила чайник. Движения привычные, автоматические. Достала кружку, чайный пакетик, сахар — хотя она уже три месяца как без сахара, просто рука сама потянулась.
Надо было позвонить матери и спросить напрямую.
Надо было позвонить Ларисе.
Надо было не слышать этого разговора и жить дальше.
Чайник закипел. Юлия налила воду, смотрела, как пакетик темнеет. Потом вылила чай в раковину — слишком горячо, она всё равно не смогла бы сейчас пить.
—
С матерью у них никогда не было того, что принято называть близостью. Была ровность — долгая, выработанная годами, удобная для обеих. Мать не вмешивалась в Юлину жизнь, Юлия не задавала лишних вопросов. Встречались на праздники, звонили раз в неделю, в разговорах держались проверенных тем: здоровье, погода, работа, цены. Когда-то, давно, Юлия пробовала иначе — рассказывала, спрашивала, ждала. Мать слушала, отвечала, но как-то вскользь, будто записывала в блокнот, а потом убирала его в ящик. Юлия перестала пробовать постепенно, незаметно для себя — просто однажды обнаружила, что они с матерью разговаривают по пять минут раз в неделю, и обе считают это нормой.
Лариса была другой. Лариса жила рядом с матерью — в том же районе, заходила раз в несколько дней, знала, что мать ест на завтрак и с кем ругается в очереди в поликлинике. Юлия жила в другом конце города и давно привыкла к тому, что информация о семье поступает к ней с задержкой и в отредактированном виде.
Это было удобно. Обеим.
Или Юлия так думала.
Она прошла в комнату, открыла ноутбук. Попробовала работать — в почте висели два непрочитанных письма от клиентов, срочных. Закрыла ноутбук.
В голове крутилась одна фраза: «Послезавтра едем, всё оформляем».
Что оформляем.
Юлия взяла телефон и набрала Ларисе.
Ответила та быстро — слишком быстро, будто ждала.
— Юль.
— Привет, — сказала Юлия ровно. — Ты трубку не сбросила после нашего разговора.
Тишина.
— Что? — осторожно.
— Я всё слышала, Лариса. Про нотариуса, про послезавтра. Всё.
Долгая пауза. Юлия слышала, как сестра дышит.
— Юль, я… ты не должна была…
— Я случайно. Но слышала.
— Это мама так решила, — сказала Лариса наконец. Голос виноватый, но с той знакомой интонацией — когда оправдываются, не меняя позиции. — Она думала, что лучше сначала сделать, а потом…
— Что оформляем?
Снова молчание.
— Лариса.
— Дачу, — сказала сестра тихо. — Бабушкину дачу. Мама хочет переоформить её на меня. Потому что я рядом, слежу, езжу туда. Она говорит — практически.
Юлия смотрела в окно. Фонарь наконец погас. Небо стало равномерно серым.
— И она не хотела мне говорить.
— Она думала, ты расстроишься. Начнёшь… ну, ты понимаешь.
— Начну что?
— Претендовать. — Лариса выговорила слово тихо, будто стыдясь его. — Или обижаться. Создавать сложности.
Юлия помолчала.
— Ясно, — сказала она.
— Юль, ну ты же понимаешь, что я туда езжу, мама одна туда уже не может…
— Я понимаю.
— Ты не обиделась?
Юлия закрыла глаза на секунду.
— Нет, — сказала она. — Я не обиделась.
Это была правда — но не вся.
—
Она не была обижена. Дача её никогда особенно не интересовала — шесть соток в Сосново, старый щитовой домик, каждую весну что-то протекало, каждое лето мать звонила и жаловалась. Юлия туда не ездила лет пять, наверное. Может, шесть. Последний раз была с отцом, ещё до его болезни, — они красили забор, слушали радио из маленького приёмника, который отец ставил на подоконник, и мать приносила им чай в кружках с отколотыми ручками, потому что нормальные она берегла для гостей. Тогда Юлии казалось, что дача будет всегда. Потом не стало отца, потом не стало бабушки, и дача превратилась в то, о чём мать говорила в телефоне с усталым голосом: текут стёкла, просел пол, надо кого-то нанять.
Дело было не в даче.
Дело было в том, что мать обсуждала это с Ларисой, договаривалась с нотариусом, строила планы — и при этом Юлии не сказала. Не сочла нужным. Приняла решение без неё и за неё: Юлия расстроится, Юлия создаст сложности, Юлию лучше поставить перед фактом.
Тридцать восемь лет, и мать всё ещё решала, что Юлии знать, а что — нет.
Юлия открыла ноутбук снова и на этот раз открыла письма. Ответила на оба — коротко, по делу. Потом сварила кофе, встала у окна, смотрела на двор. Дворник в оранжевом жилете скрёб лёд у подъезда. Кто-то выгуливал овчарку — пёс тянул поводок в сторону газона, хозяин тянул в противоположную.
Позвонить матери сейчас?
Юлия представила этот разговор. Мать скажет: ты подслушивала. Юлия скажет: я случайно услышала. Мать скажет: ну вот видишь, теперь знаешь, и зачем это тебе. Юлия скажет: мне обидно, что ты не сказала сама. Мать скажет: я же говорила — расстроишься, вот ты и расстроилась.
Круг замкнётся.
Юлия допила кофе. Поставила кружку в раковину.
Нет. Не сейчас.
—
Послезавтра она узнала о нотариусе от матери — та позвонила вечером, в начале девятого, голос ровный и слегка торжественный.
— Юля, я хочу тебе сказать. Мы с Ларисой сегодня оформили дачу на неё. Я решила так сделать, потому что она рядом, занимается, а ты далеко и занята. Надеюсь, ты правильно поймёшь.
— Поняла, — сказала Юлия.
— Ты не обиделась?
Тот же вопрос, что у Ларисы. Видимо, они договорились, что именно так и спросят.
— Нет, мам.
— Ну и хорошо. Ты как вообще?
— Нормально. Работы много.
— Ну и хорошо, — повторила мать. — Отдыхай.
Она повесила трубку. Юлия посмотрела на экран телефона — разговор занял две минуты четырнадцать секунд.
Села на диван. Тот же диван, что в понедельник, то же серое окно, только уже темно и за стеклом снег.
Ей было не обидно из-за дачи. Ей было обидно из-за двух минут четырнадцати секунд. Из-за «надеюсь, ты правильно поймёшь» вместо «давай поговорим». Из-за того, что мать позвонила не чтобы объяснить, а чтобы закрыть вопрос.
Она взяла телефон и написала Ларисе одно слово: «Позвонила».
Лариса ответила через минуту: «Я знаю. Как ты?»
Юлия смотрела на экран. Потом написала: «Нормально».
Убрала телефон. Взяла плед — тот, клетчатый, который давно пора постирать, но почему-то всё откладывается. Завернулась. За окном снег шёл всё гуще, дворник давно ушёл, и двор был белый и пустой.
Она думала о том, что мать никогда не спрашивала её — хочет ли она быть в курсе. Просто решала за неё, что ей знать, а что нет. Из удобства, или из убеждения, что так правильнее, или потому что Юлия далеко и занята и всё равно не участвует.
Может, мать и права.
Может, именно это и обидно — что мать, возможно, права.
—
Прошло три дня. Юлия не звонила матери и не звонила Ларисе. Работала, ездила в бассейн, однажды долго стояла в магазине перед полкой с чаем и в итоге купила тот же, что всегда. В среду убиралась — долго, тщательнее обычного, вытерла пыль там, где давно не вытирала, переставила на подоконнике горшки с геранью, которая уже третью зиму не цвела, но выбросить её было как-то неловко. Работала потом до полуночи, отправила клиенту правки, которые он ждал ещё с пятницы. Ела не по времени, пила много кофе — больше, чем следовало. Спала плохо: просыпалась в четыре, лежала и смотрела в потолок, и думала не о даче и не о матери, а о том, что вот — тридцать восемь лет, и всё ещё не знаешь, как разговаривать с собственной семьёй, чтобы не обидеть и не молчать одновременно.
На четвёртый день позвонила Лариса.
— Ты молчишь, — сказала она. Не вопрос — констатация.
— Работаю, — сказала Юлия.
— Мама спрашивала, звонила ли ты.
— Нет.
— Юль.
— Что?
— Ты обиделась всё-таки.
Юлия помолчала. За окном кто-то сигналил — настойчиво, в три гудка, потом ещё в три.
— Не на дачу, — сказала она наконец.
— А на что?
— На то, что она решила без меня. Что лучше сделать, а потом сказать. Что я «расстроюсь» или «создам сложности».
Лариса молчала.
— Ты понимаешь разницу? — спросила Юлия.
— Понимаю, — сказала Лариса тихо.
— Я не претендую на дачу. Она мне не нужна. Мне нужно было… просто знать. Быть в этом. Как часть семьи, а не как проблема, которую надо решить.
— Я понимаю, — повторила Лариса. Голос у неё стал другой — тот, которым она говорила, когда действительно слышала. — Я тогда должна была отказаться. Сказать маме, что надо тебе позвонить.
— Ты не обязана.
— Нет. Но должна была. Это я облажалась, не только мама.
Юлия не ожидала этого. Помолчала.
— Ладно, — сказала она.
— Позвони маме, — сказала Лариса. — Не из-за дачи. Просто позвони.
— Подумаю.
— Юль.
— Подумаю, Лариса.
Она положила трубку. На этот раз — сама.
—
Матери она позвонила в воскресенье — утром, когда уже совсем рассвело и за окном был виден двор с голыми тополями и вчерашним снегом, слежавшимся у бордюров.
— А, Юля, — сказала мать. Голос чуть настороженный — не злой, но готовый.
— Привет, мам. Как ты?
— Нормально. Давление немного. А ты?
— Тоже нормально.
Пауза. Обе ждали.
— Мам, — сказала Юлия. — Я хочу сказать одну вещь.
— Ну говори.
— Я не против, что дача у Ларисы. Правда. Это разумно, она рядом, она занимается. Я это понимаю.
— Ну вот и хорошо, — начала мать.
— Подожди. Мне обидно другое. Что ты не сказала мне заранее. Что решила всё без меня и поставила перед фактом. Я бы не стала возражать — я говорю тебе это сейчас, — но мне было бы важно быть в разговоре. Не как проблема, которую надо обойти, а как… твоя дочь.
Тишина.
Долгая — такая, что Юлия уже подумала, не нажать ли отбой.
— Я думала, ты расстроишься, — сказала мать наконец. Голос другой — медленнее, тише. — Ты всегда расстраиваешься, когда что-то касается… имущества. Бабушкиного.
— Расстраиваюсь — не значит, что лучше не говорить. Расстраиваюсь — значит, мне важно.
Снова молчание.
— Может, ты и права, — сказала мать. Нехотя, но сказала. — Надо было сказать раньше.
Юлия выдохнула. Медленно, чтобы мать не услышала.
— Спасибо, — сказала она.
— Давление у меня, — сказала мать. — Уже неделю. Врач говорит — нервы.
— Тебе надо меньше нервничать.
— Легко сказать.
— Как дача? Там печка не барахлит?
— Барахлит. Лариска говорит, надо мастера.
— Ну вот. Пусть вызывает.
— Дорого.
— Мам. Вызывайте мастера.
— Посмотрим, — сказала мать. И в этом «посмотрим» уже не было напряжения — обычное, привычное, домашнее.
Они ещё поговорили — минут двадцать, про давление, про соседку, про то, что в феврале дни уже длиннее. Потом мать сказала «ладно, пойду чай поставлю» и повесила трубку.
Юлия сидела с телефоном в руке ещё немного.
Ничего не разрешилось до конца. Мать не изменится — будет по-прежнему решать за всех и говорить потом. Лариса будет рядом и будет знать первой. Юлия будет в другом конце города, узнавать с задержкой и в отредактированном виде.
Но что-то всё-таки было сказано.
Она убрала телефон, встала, пошла ставить чай. За окном начинался обычный день — серый, февральский, с тополями без листьев и двором, который скоро опять будет скрести дворник в оранжевом жилете.
Юлия включила чайник. Подождала.
Нажала отбой — вовремя, сама.
