— Всё. Я ухожу, Валя.
Она стояла у раковины, домывала последний фужер — хрустальный, из свадебного сервиза, что тридцать лет простоял в серванте. Руки не дрогнули. Только поставила фужер на полотенце чуть громче, чем надо.
— Куда ухожу — слышишь меня?
Валентина обернулась. Геннадий стоял в дверях кухни, уже в куртке. Чемодан в коридоре — она не заметила, когда он успел собрать.
— Слышу. — Она взяла следующий фужер. — Фужеры домою сначала.
— Валя, я серьёзно.
— И я серьёзно. Хрусталь не терпит, если замочить — разводы потом не оттереть.
Он вошёл, встал посреди кухни.
— Ты вообще понимаешь, что я говорю?
— Понимаю. Ты уходишь. — Она перевернула фужер, поставила рядом с первым. — Куда, интересно?
Пауза.
— К Ирине.
Вот тут руки всё-таки остановились. Не дрогнули — остановились. Валентина смотрела на ряд хрустальных фужеров, восемь штук, подарок к свадьбе от его матери. Девятый был в её руках.
— К Ирине, — повторила она. — Это которая Ирина? С работы?
— Да.
— Та, что моложе тебя на семнадцать лет?
Молчание.
— Значит, та.
Она поставила девятый фужер. Взяла последний, десятый.
— Геночка, — сказала она спокойно, — вчера мне исполнилось пятьдесят лет. Ты произносил тост. Про то, как я лучшая женщина в твоей жизни. Про то, как ты не представляешь себя без меня. Я правильно помню?
— Валя…
— Я правильно помню?
— Да.
— Хорошо. — Она домыла последний фужер, поставила в ряд. Десять штук, все целые, все блестят. — Иди.
— Ты… не будешь кричать?
Она сложила полотенце вчетверо, повесила на крючок.
— Зачем? Посуда помытая, гости разошлись, торт доели. День рождения был хороший. — Она прошла мимо него к окну. — Ключи на столе оставь.
Он не уходил. Стоял, и она спиной чувствовала — ждёт чего-то. Слёз, наверное. Или крика. Или чтобы она упала на колени и начала просить.
За окном начинался дождь. Тот мелкий, осенний, который идёт тихо и долго.
— Тридцать лет, Валь, — сказал он наконец. — Ты даже не спросишь — почему?
— А ты объяснишь? Честно?
Пауза.
— Я устал.
Она повернулась. Посмотрела на него — шестидесятидвухлетний мужик в куртке, с чемоданом в коридоре, с виноватым лицом человека, которого поймали за руку, но который всё равно считает, что он прав.
— Устал, — повторила она. — От чего?
— От… всего этого. От быта. От одного и того же.
— От меня, значит.
Он не ответил. Это и был ответ.
— Ключи на столе. — Она снова отвернулась к окну. — Дверь захлопни.
Он ушёл в половине двенадцатого ночи. Первого октября. На следующий день после её юбилея.
Валентина Сергеевна Громова стояла у окна и смотрела, как он садится в такси. Чемодан в багажник. Дверь захлопнулась. Красные огни уплыли в темноту.
На кухне рядком стояли десять хрустальных фужеров.
Утром она встала в семь, как всегда.
Поставила чайник. Достала одну чашку — остановилась, посмотрела на вторую, которая тридцать лет стояла рядом. Убрала её в шкаф. Не с грохотом, не со злостью — просто убрала.
Села с чаем у окна.
Дождь всё ещё шёл.
Телефон молчал до половины девятого, потом написала дочь — Катька, двадцать восемь лет, живёт в Питере.
«Мам, как ты? Устала вчера небось»
Валентина посмотрела на экран. Напечатала: «Нормально. Папа ушёл». Удалила. Написала снова: «Всё хорошо, отдыхаю». Отправила.
Потом позвонила подруга Нина.
— Валь, ну как вы там? Праздник вчера на славу вышел! Геночка такой тост говорил — я чуть не расплакалась!
— Нин, он ушёл.
Тишина.
— Что значит — ушёл?
— Ночью. С чемоданом. К женщине с работы.
В трубке было слышно, как Нина переставляет что-то на кухне. Чашку, наверное. Или сковородку.
— После юбилея?! — голос стал другим, острым. — Прямо вот так — после юбилея?!
— Прямо вот так.
— Скотина, — сказала Нина коротко и веско. — Скотина бессовестная. Тост говорил — и скотина.
— Ага.
— Ты как?
Валентина посмотрела на окно. Дождь. Мокрые листья прилипли к стеклу — жёлтые, растопыренные, как ладошки.
— Не знаю ещё, — ответила она честно. — Не дошло пока.
— Я сейчас приеду.
— Не надо, Нин.
— Валь…
— Правда, не надо. Мне надо… побыть.
Нина помолчала.
— Хорошо. Но ты звони. В любое время — слышишь?
— Слышу.
Она положила телефон на стол. Допила чай. Он уже остыл.
На столе лежали его ключи.
Через три дня позвонил сам.
— Валь, мне нужны документы. Из нижнего ящика стола.
— Какие документы?
— Ну там… папка синяя. С договорами на машину.
Она открыла ящик. Синяя папка лежала сверху.
— Нашла.
— Можно я заеду?
— Можно.
Приехал через час. Позвонил в дверь — в свою собственную дверь, в квартиру, где прожил тридцать лет, — позвонил как чужой.
Она открыла. Он стоял на пороге, смотрел куда-то мимо неё.
— Проходи, — сказала Валентина.
— Я только папку…
— Геночка, не стой в дверях. Чай будешь?
Он растерялся. Видно было — ждал другого. Скандала, наверное. Слёз. Замка, на который она его не пустит.
Прошёл на кухню. Сел на своё место — по привычке, автоматически. Спохватился, дёрнулся было пересесть.
— Сиди, — сказала она. — Не переламывает.
Поставила чайник. Достала его кружку — большую, с облупившейся надписью «Лучший папа», Катька подарила лет двадцать назад.
Он смотрел на кружку.
— Как ты?
— Нормально. На работу выхожу в понедельник.
— Ты же хотела ещё неделю отдохнуть.
— Передумала.
Чайник закипел. Она разлила чай, села напротив. Они молчали, как молчат люди, которым не о чем говорить, потому что говорить надо о главном, а главного оба боятся.
— Валь, ты злишься?
— Нет.
— Совсем?
Она подняла на него глаза.
— Геночка, я на тебя злилась в девяносто шестом, когда ты продал мою швейную машинку без спроса. Помнишь? Я три дня не разговаривала. — Она помолчала. — А сейчас — нет. Не злюсь.
— Тогда что?
Она посмотрела в окно. Листья с тополя облетели уже почти все — голые ветки торчали в сером небе.
— Устала, говоришь?
Он не ответил.
— Я тоже устала, — сказала она просто. — Только я никуда не ушла.
Он взял кружку, поставил, снова взял. Пальцы у него были те же — широкие, с коротко стриженными ногтями. Она эти руки знала наизусть.
— Валь, может… — начал он.
— Не надо, — перебила она. — Не начинай.
— Я просто…
— Геночка. — Она встала, взяла синюю папку с края стола, протянула ему. — Вот твои документы. Чай допей.
Он допил. Молча. Встал, надел куртку в коридоре. Взял папку. У двери обернулся.
— Катьке сказала?
— Нет ещё.
— Я сам скажу.
— Как хочешь.
Дверь закрылась. На этот раз тихо.
Валентина вернулась на кухню. Его кружка стояла на столе, недопитая. Она взяла её, вылила остатки в раковину, поставила в шкаф рядом со второй чашкой.
Потом достала телефон и написала дочери: «Катя, позвони когда сможешь. Есть разговор».
Катька приехала в пятницу. Не позвонила — приехала. Ввалилась в дверь с огромной сумкой, с красными глазами, с таким лицом, будто это у неё случилось что-то непоправимое.
— Мам!
— Тише, соседи спят.
— Какие соседи, час дня!
Она затащила сумку в коридор, обняла Валентину крепко, по-детски, носом в плечо.
— Мам, ну как ты, господи…
— Катя, я нормально. Раздевайся, там суп на плите.
— Какой суп?! Мам, папа вообще понимает, что он сделал?! Я ему звонила — он трубку не берёт! Я ему написала — он одно слово ответил, «занят»! Занят он!
— Катя.
— Нет, ты мне скажи — он вообще нормальный?! После юбилея! Ты ему всю жизнь, тридцать лет, а он…
— Катя, — повторила Валентина. — Суп остынет.
Дочь замолчала. Посмотрела на неё — растерянно, почти обиженно.
— Как ты так спокойно?
— Иди мой руки.
За обедом молчали. Катька ела суп, периодически поднимала глаза, смотрела на мать с тем выражением, с которым смотрят на человека, который ведёт себя неправильно. Не так, как должен вести себя человек в такой ситуации.
— Мам, ты плакала хоть?
— Ела?
— Ела. Мам!
Валентина отложила ложку.
— Катя, что ты хочешь услышать?
— Я хочу понять, как ты!
— Я сказала — нормально.
— Этоненормально — быть нормально! — Катька стукнула ладонью по столу. — Он ушёл к другой женщине! После тридцати лет! На следующий день после твоего юбилея! И ты сидишь, суп варишь!
— А что мне делать?
— Злиться! Кричать! Я не знаю — что угодно, только не вот это!
Валентина посмотрела на дочь. Катька была похожа на неё в молодости — те же скулы, те же руки. Только глаза отцовские, серые.
— Знаешь, что я думала всю эту неделю? — сказала она тихо.
— Что?
— Я думала — когда это началось. Не она, не Ирина эта. Раньше. — Она взяла хлеб, отложила. — Я думала — был ли момент, когда я могла что-то сделать иначе. Сказать иначе. Повернуть как-то.
— Мам, это не твоя вина!
— Я не про вину. — Валентина встала, подошла к окну. — Я про другое. Мы с ним жили рядом. Тридцать лет рядом. А в какой-то момент перестали жить друг для друга. Стали просто… рядом. Как мебель.
— Это он виноват, не ты!
— Катя, мы оба виноваты. Или оба не виноваты. Это одно и то же.
Дочь вскочила, подошла, взяла её за плечи.
— Мам. Он тебя предал. Понимаешь? Пре-дал. А ты его оправдываешь!
— Я не оправдываю.
— Тогда что?!
За окном двор — старые тополя, лавочки, бабки с внуками. Всё как всегда. Мир не перевернулся, не треснул. Просто октябрь, просто пасмурно.
— Катя, мне пятьдесят лет. — Она сказала это не с горечью, просто как факт. — Пятьдесят. И я поняла кое-что на этой неделе.
— Что?
Валентина обернулась. Посмотрела на дочь — на эти серые отцовские глаза, на это молодое злое лицо.
— Что я не помню, когда последний раз делала что-то для себя. Не для него, не для тебя, не для дома. Для себя. — Она помолчала. — Последний раз я ходила на курсы кройки в девяносто восьмом. Он тогда сказал — зачем тебе, у тебя семья, дом, некогда.
Катька открыла рот, закрыла.
— И я перестала. — Валентина пожала плечами. — Просто перестала.
— Мам…
— Не жалей меня. — Она вернулась к столу, села. — Суп доедай, остынет.
Катька села. Взяла ложку. Поставила обратно.
— Ты что — простишь его?
— Нет.
— Тогда что ты будешь делать?
Валентина посмотрела на синюю папку с документами, которую забыл Геннадий — оставил на краю стола, она так и лежала три дня.
— Жить, — сказала она.
— Как?
— Не знаю ещё. — Впервые за весь разговор в её голосе появилось что-то живое, почти удивлённое. — Первый раз за тридцать лет — не знаю. И знаешь что, Катька?
— Что?
— Это не так страшно, как я думала.
В субботу утром Валентина достала из дальнего шкафа старую коробку.
Нашла её за зимними одеялами — картонная, перевязанная верёвкой, с надписью её же рукой: «Журналы. Не выбрасывать». Развязала. Внутри лежали старые выкройки, журналы «Бурда» девяносто шестого года, сложенные вчетверо листы с её собственными набросками — платья, юбки, какой-то жакет с накладными карманами.
Она вытащила один листок. Рассмотрела.
Неплохо, честно говоря.
Позвонила Нина.
— Ну как ты?
— Нин, ты не знаешь, курсы кройки ещё существуют? Живые, не эти интернет-штуки.
Пауза.
— Чего?
— Курсы. Кройка, шитьё. Я хочу записаться.
— Валь, у тебя муж ушёл неделю назад.
— Я в курсе.
— И ты про курсы?!
— А про что мне быть?
Нина помолчала. Потом засмеялась — неожиданно, коротко.
— Ну ты даёшь, подруга. — Голос потеплел. — Есть курсы. Моя соседка ходит, говорит — хорошие. Запишу тебя?
— Запиши.
Она положила трубку, разложила выкройки на столе. Рядом поставила чай — одну чашку, свою.
Позвонила Катька.
— Мам, ты как?
— Хорошо. Катя, у тебя то синее пальто ещё есть? Которое на подкладке рвётся?
— Есть, а что?
— Привези. Починю.
— Мам, ты чинить собралась?! — В голосе дочери смешались удивление и что-то похожее на облегчение. — Ты вообще нормальная?
— Совершенно.
Катька помолчала секунду.
— Мам. Ты… молодец.
— Иди ты, — сказала Валентина беззлобно. — Пальто привози.
Вечером она сидела за столом, разбирала выкройки, пила чай. За окном зажигались фонари — по одному, как всегда в октябре, рано и как-то по-домашнему.
На серванте стояли десять хрустальных фужеров.
Она посмотрела на них. Встала. Взяла один, повертела в руках — тяжёлый, холодный, с мелкими гранями, которые дробили свет фонаря на мелкие искры.
Поставила обратно.
Не выбрасывать. Пусть стоят.
Просто теперь — её.
