— Это что такое?! — Валентина Сергеевна швырнула на стол распечатку с банковским счётом. — Объясни мне, что это за переводы! Восемьдесят тысяч! Сто двадцать! И ещё сорок!
Игорь поднял взгляд от телефона. Медленно. Без спешки — как человек, которому давно надоело оправдываться.
— Валь, не начинай.
— Не начинай?! — Она стукнула ладонью по столу. — Я стою тут как дура, пока ты своей маменьке особняк обставляешь?! На какие шиши, позволь узнать?!
— На свои.
— На свои! — Она засмеялась — резко, без радости. — А я, значит, посторонняя? Живу в этом доме двадцать два года, стирала, готовила, детей подняла — и мне не положено знать, куда уходят деньги?
Игорь отложил телефон. Встал, прошёл к холодильнику, достал воду. Налил стакан. Выпил не торопясь.
— Ты знаешь всё, что тебе нужно знать.
— Вот как. — Валентина Сергеевна сложила руки на груди — нет, поправила фартук, дёрнула завязку. — Значит, мне нужно знать только то, что ты скажешь. Так?
— Примерно.
Она смотрела на него. Двадцать два года. Он всегда был такой — спокойный, как стена. В молодости она принимала это за надёжность. Теперь знала: это просто стена. Бетон. Ни трещинки.
— Игорь, твоя мать живёт в трёхкомнатной квартире, которую мы купили на наши деньги. На наши — понимаешь? На те, что я десять лет откладывала с зарплаты учителя, пока ты раскручивал свой бизнес. Я молчала. Хорошо. Потом ты купил ей машину. Я молчала. Потом — дачу под Рязанью. Я опять молчала! Но вот это, — она снова ткнула пальцем в распечатку, — это уже не молчится.
— Мать пожилая женщина.
— Ей шестьдесят четыре года! Она бегает на фитнес и в Турцию ездит трижды в год — это я точно знаю, потому что она мне сама фотографии присылает! Назло, Игорь, назло!
— Ты драматизируешь.
— Я?! — Голос у неё сорвался. Она отвернулась, взяла с плиты чайник, поставила обратно. — Знаешь, что она мне сказала на прошлой неделе? Знаешь?
— Нет.
— Она сказала: «Валечка, ты, конечно, хорошая хозяйка, но Игорёчек мог найти себе и получше». — Валентина помолчала. — И это твоя мать. И ты ей на ремонт посылаешь двести сорок тысяч.
Игорь поставил стакан на стол.
— Она сказала это?
— Слово в слово. Можешь позвонить уточнить.
Он помолчал. Прошёл к окну, посмотрел во двор. Там сосед мыл машину, что-то насвистывал — простая жизнь, без банковских распечаток и старых счётов.
— Я разберусь.
— Разберёшься! — Валентина рассмеялась снова, и в этом смехе было что-то нехорошее — не злость даже, а усталость. — Ты всегда разбираешься, Игорь. Тихо, аккуратно, так, чтоб я не знала. Только на этот раз я уже знаю. И я хочу понять: мы — семья? Или я просто живу в твоём доме и кормлю тебя борщом?
Игорь обернулся.
— Что ты хочешь услышать?
— Правду.
Он смотрел на неё долго. Потом сказал:
— Правда скучная, Валь. Мать попросила — я дал. Всегда давал. Так было, так будет.
— Значит, так будет, — повторила она тихо.
Взяла распечатку со стола. Аккуратно сложила вчетверо. Положила в карман фартука.
— Ладно.
И пошла в комнату. Спокойно. Без хлопанья дверью — это его почему-то напугало больше всего.
Вечером за ужином молчали.
Дочь Катька — двадцать шесть лет, вечно с телефоном — поглядывала то на мать, то на отца. Почувствовала. Положила телефон экраном вниз. Это был плохой знак — Катька телефон просто так не клала.
— Вкусно, мам.
— Ешь.
Игорь орудовал ложкой методично. Валентина Сергеевна сидела прямо, ела мало. Смотрела в тарелку.
— Пап, — осторожно начала Катька, — ты же в субботу на дачу едешь? Там забор с той стороны совсем повалился, надо бы…
— Разберусь.
Катька закрыла рот.
Валентина встала, унесла свою почти нетронутую тарелку. Прополоскала под краном. Поставила сушиться.
— Я к Зинаиде Павловне зайду, — сказала она в сторону. — Она просила помочь с документами.
— Поздно уже, — отозвался Игорь.
— Недалеко.
Катька проводила мать взглядом. Подождала, пока хлопнет входная дверь. Повернулась к отцу:
— Вы поругались?
— Нет.
— Пап.
— Катерина, ешь суп.
— Я съела. — Она сложила руки на столе. — Мама с утра какая-то… не такая. Что случилось?
Игорь отложил ложку. Посмотрел на дочь — она была похожа на Валентину в молодости, те же упрямые глаза, та же складка у губ, когда недовольна.
— Ничего не случилось. Рабочие моменты.
— Рабочие моменты, — повторила Катька. — Ага.
Встала, тоже унесла тарелку. У раковины обернулась:
— Папа, ты же знаешь, что она всё терпит и молчит. А когда перестаёт молчать — это уже не рабочие моменты.
Игорь не ответил.
За окном стемнело. Где-то в глубине квартиры тикали старые часы — Валентина купила их на блошином рынке лет пятнадцать назад, Игорь тогда смеялся: зачем хлам. А они до сих пор шли.
Зинаида Павловна жила через два подъезда. Открыла дверь сразу — будто ждала.
— Валюша. Заходи, чайник горячий.
Валентина Сергеевна села за кухонный стол, положила руки перед собой. Зинаида поставила кружки, придвинула вазочку с печеньем. Ни о чём не спросила — сорок лет дружбы, умела ждать.
— Зин, — сказала Валентина наконец, — скажи мне честно. Я зря молчала все эти годы?
Зинаида помешала чай.
— А ты сама как думаешь?
— Я думаю, что я дура.
— Не дура. Терпеливая. Это разные вещи.
— Да одно и то же. — Валентина взяла кружку, погрела ладони. — Он матери двести сорок тысяч перевёл. На ремонт. Зин, у нас дочь год назад квартиру снимает, потому что ей «надо учиться самостоятельности». А бабушке — ремонт.
Зинаида подняла брови.
— Это он так сказал? Про самостоятельность?
— Слово в слово.
— М-да. — Зинаида отхлебнула чаю. — А Тамара Васильевна небось довольна.
— Тамара Васильевна мне на прошлой неделе сообщила, что Игорёчек мог найти получше.
Зинаида поставила кружку.
— Это она тебе в лицо сказала?
— В трубку. Почти одно и то же.
— Ах ты ж… — Зинаида не договорила, только покачала головой. — И что Игорь?
— Игорь сказал, что разберётся. — Валентина усмехнулась. — Он всегда разбирается. По-тихому, чтоб я не знала.
Помолчали. За окном проехала машина, полоснула светом по потолку.
— Валь, — сказала Зинаида осторожно, — а ты знаешь, что Катька тебе звонила? Мне, то есть. Полчаса назад.
Валентина подняла взгляд.
— Катька?
— Спрашивала, не у меня ли ты. Переживает.
Валентина помолчала. Достала телефон — три пропущенных. Катька, Катька, Катька.
— Я выключила звук.
— Позвони.
— Потом. — Она убрала телефон. — Зин, я тебе вот что скажу. Я сегодня распечатку смотрела — там не только матери. Там ещё какая-то Ольга Мирная. Переводы раз в месяц, стабильно. По тридцать пять тысяч.
Зинаида замерла.
— Ты уверена?
— Я три раза перечитала.
— Может, сотрудница? Подотчётные деньги, всякое бывает…
— Зин. — Валентина посмотрела на подругу. — Двадцать два года замужем. Я знаю, как выглядят подотчётные деньги. Это не они.
В кухне стало очень тихо. Только чайник чуть потрескивал, остывая.
Зинаида накрыла её руку своей ладонью. Ничего не сказала. Иногда и не надо.
Валентина Сергеевна смотрела в окно. Там горели чужие окна — жёлтые, тёплые. В каждом чья-то жизнь. В каждом свои распечатки.
Игорь был дома. Сидел в кресле, телефон на колене — ждал. Это Валентина почувствовала сразу, как только открыла дверь. Что-то в том, как он сидел — слишком прямо, слишком спокойно.
— Поговорим, — сказал он.
— Поговорим, — согласилась она.
Сняла пальто. Повесила аккуратно. Прошла на кухню, поставила чайник. Игорь встал, пошёл следом — встал в дверях.
— Ты была у Зинаиды.
— Была.
— Катька звонила, волновалась.
— Я знаю.
Чайник загудел. Валентина достала кружку. Одну.
— Валь, я хочу объяснить про переводы.
— Про все?
Пауза. Короткая, но Валентина её поймала — как ловят монету, которую уронили на пол.
— Про какие все?
Она обернулась.
— Игорь, кто такая Ольга Мирная?
Он не пошевелился. Только что-то в лице — едва заметно, самую малость — сдвинулось.
— Откуда ты…
— С той же распечатки. Ты невнимательно смотрел, что я читаю.
Чайник щёлкнул. Валентина налила кипяток. Помешала. Поставила ложку на край раковины.
— Это сотрудница, — сказал Игорь.
— Тридцать пять тысяч в месяц, каждый месяц, без единого пропуска за полтора года — это не сотрудница, Игорь.
— Она… у неё ситуация сложная была. Я помогал.
— Помогал. — Валентина взяла кружку. — Полтора года. Каждый месяц. Помогал.
— Валя…
— Не надо. — Она подняла руку. — Не надо сейчас говорить «Валя» таким голосом. Я слышу этот голос двадцать два года. Когда ты не хочешь отвечать на вопрос, ты говоришь «Валя» — мягко, как будто я маленькая. Я не маленькая.
Игорь шагнул в кухню. Сел на табурет.
— Это было… — Он остановился. Подбирал слово. — Это было увлечение. Всё закончилось восемь месяцев назад. Переводы продолжались, потому что она… у неё ребёнок.
Валентина поставила кружку на стол. Аккуратно, без грохота. Почему-то это было страшнее грохота.
— Ребёнок.
— Ему два года.
Тишина.
Часы в комнате тикали — те самые, с блошиного рынка. Раньше Валентина их не замечала. Сейчас каждый удар был отдельным.
— Два года, — повторила она. — Значит, три года назад ты…
— Да.
Она стояла. Смотрела в стол — на клетчатую клеёнку, которую купила в прошлом году, весёленькую, с синими квадратиками. Выбирала долго, примеряла к посуде.
— Он твой?
— Я не знаю.
— Ты не знаешь. — Валентина подняла взгляд. — Ты три года платишь деньги женщине, у которой, возможно, твой ребёнок, и ты не знаешь.
— Валь, я хотел разобраться сам…
— Замолчи. — Это было сказано тихо. Совсем тихо. — Пожалуйста, замолчи на одну минуту.
Игорь замолчал.
Валентина Сергеевна подошла к окну. За стеклом — двор, фонарь, скамейка, на которой они сидели летом, когда Катька сдала последний экзамен. Пили шампанское из пластиковых стаканчиков, смеялись. Казалось — вот оно, всё хорошо, всё правильно. А он уже тогда знал. Уже тогда переводил деньги.
— Когда ты собирался мне сказать?
— Я думал…
— Никогда, — сказала она вместо него. — Ты думал — никогда. Пока я сама не нашла.
Он не возразил.
За дверью в коридоре хлопнул замок — Катька. Зашла, бросила сумку:
— Мам, ты пришла? Я звонила…
Остановилась в дверях кухни. Посмотрела на отца, на мать, на кружку с чаем посередине стола.
— Что происходит?
— Иди в комнату, Катя, — сказал Игорь.
— Пап…
— Катюш, — перебила Валентина Сергеевна. Голос ровный, только руки сложила слишком плотно. — Иди, пожалуйста. Мы сами.
Катька посмотрела на мать долго. Потом ушла. Дверь закрылась тихо.
Валентина обернулась к мужу.
— Вот что, Игорь. Ты сделаешь тест. Узнаешь правду. И тогда мы поговорим снова. А пока — я сплю в Катькиной комнате. Не возражай.
Он не возразил.
Три недели Валентина Сергеевна спала на раскладушке в Катькиной комнате. Катька не задавала вопросов — только однажды вечером, когда мать раскладывала постель, сказала тихо:
— Мам, если что — я на твоей стороне. Просто знай.
Валентина поправила подушку.
— Я знаю, дочь.
Результат теста пришёл в четверг. Игорь положил распечатку на кухонный стол — туда же, где три недели назад лежала банковская выписка. Молча вышел.
Валентина взяла бумагу. Прочитала. Положила обратно.
Ребёнок был не его.
Она долго стояла у окна. Во дворе та же скамейка, тот же фонарь. Всё то же — и совсем другое.
Игорь вернулся через час. Сел на табурет — на тот же, где сидел в ночь разговора. Смотрел в стол.
— Валь…
— Молчи пока, — сказала она. Не резко. Просто.
Налила два чая. Поставила перед ним кружку — он поднял взгляд, удивлённый.
— Я не прощаю, — сказала она. — Сразу скажу, чтоб не было иллюзий. Не прощаю и не знаю, смогу ли. Но я хочу понять — ты вообще понимаешь, что сделал? Не со мной. С нами.
— Понимаю.
— Нет. — Она покачала головой. — Ты думаешь, что понимаешь. Это разные вещи.
Игорь обхватил кружку ладонями. Молчал.
— Матери своей позвони, — добавила Валентина. — Скажи, чтоб больше не звонила мне с советами. Это моё условие. Одно из.
— Хорошо.
— И Катьке квартиру оплати. Хватит про самостоятельность.
— Хорошо.
Валентина Сергеевна взяла свою кружку. Отпила. Чай был горячий — она заварила крепко, как любила всегда.
За окном во дворе зажёгся фонарь — стемнело незаметно. На скамейке сидела какая-то старушка, кормила голубей, не торопилась никуда.
— Я пока не знаю, что дальше, — сказала Валентина. — Но врать мне больше не надо. Договорились?
Игорь поднял взгляд.
— Договорились.
Часы в комнате тикали ровно. Всё те же, с блошиного рынка.
