В эту зиму дворник Иван сто раз пожалел, что работает на этой работе, но деваться было некуда. Не увольняться же, оттого что зима выдалась такой снежной. Уволишься, и потом будешь считать себя слабаком всю жизнь. Пусть и осталось жить не так долго, но – вдруг до ста лет доживешь? Нет. Иван слабаком никогда не был.
Такими мыслями он и подбадривал себя сейчас, скребя огромной лопатой тротуары.
Вдруг, впереди шедшая с огромной сумкой пожилая женщина поскользнулась, смешно взмахнула свободной рукой, и упала вбок, утонув в неубранном снегу.
Иван бросился к этой женщин, подхватил её за бока, и принялся ставить на ноги.
— Поднимайтесь, поднимайтесь, женщина, – забормотал он с сочувствием. – Осторожнее нужно быть. Вы ничего себе не подвернули? Стоять можете?
Но женщина, вместо того чтобы сказать спасибо, вдруг начала вырываться из его объятий, снова потеряла равновесие, и плавно опустилась задним местом в снег.
— Ну-ка! Ты чего меня шаришь?! – гневно закричала она на дворника.
— Это кто это тебя шарит? – возмутился Иван. — Ты чего, мать, с ума сошла?! Я же тебе помочь хотел.
— Ага. Как же – помочь! Я что, думаешь, не чувствую, как ты рукой в карман моей шубы полез?!
— Это я к тебе полез?! Ах, ты… — Дворник хотел было выругаться, но вдруг замер, и начал сверлить взглядом эту неблагодарную женщину. – Погоди, погоди… А почему я твой голос знаю? Неужели это ты? А? Балякина, что ли? – Иван вдруг радостно засмеялся. – Надо же… И правда – ты! Нисколько не изменилась.
— Кто не изменилась? – Женщина тоже стала разглядывать Ивана цепким взглядом. – И я уже давно не Балякина. Я уже пятьдесят лет как Петухова. Ты кто такой? Почему я тебя не узнаю?
— А так? – Иван стащил с себя шапку, и состряпал на лице жизнерадостную улыбку. – Ну, каляка-баляка, снова не узнаёшь?
— А… Сидоров… — наконец-то, узнала она своего бывшего одноклассника и жениха, и скорей вытянула вперёд руку. — Ну-ка, помоги мне встать. Чего замер? Разве, не видишь, что я в снегу.
— Ну, давай, так и быть… – Иван протянул ей свою руку, и помог подняться на ноги. – Не боишься, что твой Петухов за нами сейчас наблюдает, а потом тебе сцену ревности закатит? Как раньше.
— Некому теперь меня ревновать, Сидоров, – сердито сказала она, и принялась отряхивать со своей шубы снег. – А ты чего с лопатой? Неужели, дворником работаешь? Докатился до ручки?
— Почему это – докатился? – опять заулыбался Иван, уже нисколько не обижаясь на слова этой женщины.
— А потому что, выходит, моя мамка мне правду про тебя говорила. Что ничего путного из тебя не выйдет.
— А вот и врала Ольга Петровна, — хмыкнул дворник. – Я, между прочим, до перестройки мастером работал, и запросто мог начальником цеха стать.
— А чего же не стал?
— А потому что мы с тобой в такое время попали, что кругом заводы закрываться начали, а мы все оказались в свободном плавании. Да, сама ты всё знаешь, Таня. Думаешь, если твой Петухов стал бизнесменом, то все должны были быть как он — жить только ради денег? И, вообще… Ты ведь раньше меня любила за просто так? Помнишь?
— Нет! Забыла я всё давно! — недовольным тоном соврала женщина, и стала вытаскивать из снега свою огромную сумку. – И тебе желаю того же самого. Всё что было с нами — никогда не вспоминать.
— Это — как это? У нас же с тобой самая настоящая любовь была, Балякина. Как такое можно не вспоминать?
— А очень просто. Ты же, тоже, женился на другой. Правильно?
— Ну и что? Это не говорит о том, что мы должны теперь из памяти всё стирать. Или ты думаешь, я тебя сейчас увидел, и у меня вновь вспыхнут чувства? – Иван усмехнулся.
— А кто тебя знает? – усмехнулась и Балякина. — Ты же всегда был странным мужчиной. Вечно тебя кидало из крайности в крайность.
— Это точно, – кивнул дворник. – Я такой. Но ведь и ты, Балякина, совсем не изменилась.
— Кто? – возмущённо воскликнула женщина. — Я не изменилась? Да ты же меня сразу-то и не узнал. Как и я тебя. Мы с тобой ещё как изменились.
— А при чём здесь внешность? Я про другое говорю. Ты как была врединой, так такой и осталась. Мне сейчас даже интересно, как это я мог тогда, пятьдесят лет тому назад, любить тебя без памяти? В школе я тебя дразнил, а потом — влюбился. Я ведь хотел даже твоего Петухова на дуэль вызвать. Когда ты его из нас двоих выбрала.
— Чего же не вызвал?
— А что, надо было?
— Нет, не надо, — резко ответила она. – Я бы всё равно за тебя не пошла.
— Потому что мамка не разрешала?
— И мамка, тоже, — кивнула Балякина. – Но главная беда в том, Сидоров, что ты был всегда страшным мечтателем.
— А это разве плохо? Я и теперь иногда мечтаю.
— Для женщины, которая хочет стабильности – это очень плохо. Мужчина должен всегда знать, что он хочет. А ты почти каждый день выдумывал, кем ты станешь в жизни. То лётчиком хотел стать, то моряком. И вот, я погляжу, домечтался. До дворника.
— Я дворником стал только после того, как вышел на пенсию.
— А зачем? Денег не хватает?
— Не денег, а движения. Движение, жизнь, Балякина! Слышала, наверное, про такое? Да ты и сама, я погляжу, с огромной сумкой по улицам несёшься, не смотря на возраст.
— Приходится, — невесело вздохнула женщина. – Сейчас вот на рынок приду, и буду стоять. Тебе, кстати, носки шерстяные не нужны? Или варежки? Твой размер есть. Могу продать, со скидкой.
— А ты что, торгуешь носками?
— Я же говорю, деваться мне некуда. Петухов помер, и я теперь на одну пенсию живу. Вязание это – какой-никакой – а бизнес. Я же не пойду, как ты — в дворники.
— Уж, да, — засмеялся Иван. – Для тебя дворник – слово с детства ругательное. Кстати, а чего это ты опять в этом районе делаешь? Кажется, ты жила в другом конце города. Теперь опять в наш район переселилась?
— С дочкой мы разъехались, — недовольно ответила она. — Я ей ту квартиру оставила, а сама — в старую, которую мы сдавали. Всё, побегу я.
— Ну, ладно, Балякина, шуруй на рынок, — кивнул Иван. — Торгуй. И больше не падай.
— Так, что, не нужны тебе носки? – опять спросила его бывшая любовь. — Хорошей вязки.
— Нет… — замотал головой дворник. – Не нужны. Мне жена всё вяжет, — соврал он.
— Угу… — Балякина недовольно кивнула, подхватила свою огромную сумку, и запыхтела, двигаясь вперёд по узкой и неудобной, протоптанной в снегу тропинке.
А Иван задумчиво вздохнул, и снова принялся скрести огромной лопатой снег.
