— Только сразу предупреждаю, подарка не жди. У нас денег нет, мы сейчас в таких долгах, что хоть в петлю лезь, — злобно рявкнула мать, не успев войти в квартиру.
Сима стояла в коридоре, прижимая к груди тихонько сопящий сверток.
— Мам, я тебя о подарках не просила, — тихо ответила она. — Я просила просто приехать. Посмотреть на внучку…
— Ну вот, приехали, — отец, вошедший следом, протиснулся мимо жены и неловко похлопал дочь по плечу. — Ты, Симочка, не заводись. Мать правду говорит, сейчас времена тяжелые.
Машину обслуживать надо, кредит этот… Ты же знаешь.
— Знаю, пап. Проходите на кухню, чайник только закипел.
Сима смотрела, как они раздеваются. Отец бережно подхватил пальто матери, расправил плечики.
Он заглядывал ей в глаза, смиренно улыбался и молча терпел все ее нападки.
Это была их новая реальность последние два года — великое служение «выздоравливающей» женщине.
Ирина Викторовна села на край стула, демонстративно поджав губы.
Она окинула взглядом стол — чистая скатерть, вазочка с печеньем и карамельками, пара чашек, сахарница.
— И вот ты так живешь? — спросила она, кивнув на вазочку. — Сладости покупаешь? А мы на крупе сидим. Гена, скажи ей.
— Ну, мать, не преувеличивай, — Геннадий Васильевич виновато улыбнулся дочери. — Но правда, дочь, копейку надо беречь.
Мы вот дом обустраиваем, там столько дыр, в каждую совать надо…
— Дом, который вы купили после продажи дачи? — поинтересовалась Сима. — Той самой дачи, за которую ты мне обещал половину денег?
Родители замолчали. Сима прекрасно помнила ту дачу — с десяти лет она пахала там каждые выходные и каникулы.
Полола огород, поливала цветы, красила забор…
Еще до родов родители выставили ее на продажу, отец тогда клялся:
— Продадим — половина твоя будет, как раз на роды и на первое время.
— Обещал, — взвилась мать. — А потом обстоятельства изменились! Ты пойми, нам сейчас нужнее.
Ты прекрасно знаешь, какие у меня проблемы со здоровьем были!
У нас в доме ни одной приличной кастрюли не осталось, все ушло, пока… Пока я болела.
Ты что, хочешь, чтобы мать из консервной банки ела?
— Я хочу, чтобы вы держали слово, — Сима села напротив. — Вы дали мне шесть тысяч. И за это спасибо, правда.
Но почему ты сейчас входишь в мой дом и первым делом говоришь, что у тебя нет денег на подарок внучке?
Я разве просила игрушки? Одежду? Коляску или кроватку? Хоть что-то?
Я просто хотела услышать: «Как ты, дочь?».
— Ой, началось! — Ирина Викторовна всплеснула руками. — Гормоны у нее, видите ли! Ты о нас подумай.
Мы машину взяли, миллион в кредит! Ты представляешь, какие это платежи?
— Зачем вы брали машину за миллион, если вам есть нечего? — Сима подняла глаза на отца. — Пап?
Геннадий Васильевич отвел взгляд, изучая узор на обоях.
— Ну, мать хотела… Удобно же в город ездить. И вообще, Сима, не считай чужие деньги. Это неприлично. Мы тебе ничего не должны.
Ты взрослая баба, у тебя муж есть. Вот пусть он тебя и балует.
А ты старшую свою слишком балуешь, мы же видим. Игрушки горой, шмотки… Зачем ребенку столько?
— Затем, что я хочу, чтобы у нее было детство! — голос Симы дрогнул. — Чтобы она не помнила, как бабушка ее валяется в беспамятстве под столом!
У меня из детства только такие воспоминания!
— Сима! — прикрикнул отец. — Замолчи сейчас же! Мать не пьет два года!
Она святая женщина, она выкарабкалась, а ты ей старыми грехами в лицо тычешь?
Ты понимаешь, как ей тяжело? Как ей больно это слушать?
Ирина Викторовна тут же приложила платочек к глазам.
— Вот видишь, Гена… Я знала, что не надо было ехать.
Она меня ненавидит. Она всю жизнь меня виноватой считает…
— Да никто тебя не ненавидит, — Сима внезапно разозлилась. — Я просто устала. Устала быть для вас банкоматом и одновременно подушкой для битья.
Когда ты, мама, лежала в коме в первый раз, кто бегал по врачам? Кто оплачивал лекарства? Кто Дениса умолял отвезти нас в клинику?
Мы с ним последние деньги отдавали, чтобы тебя вытащить!
— И теперь я тебе по гроб жизни обязана? — Ирина Викторовна убрала платок и вытаращилась на дочь. — Ну, спасибо. Оплатила — молодец. Дочерний долг выполнила.
А теперь дай пожить спокойно. Мы дачу продали, дом купили. Я имею право на нормальную старость?
— Имеешь. Но почему эта старость всегда за мой счет?
Ты почему считаешь, что вокруг тебя мир вертеться должен? Ты хоть раз обо мне побеспокоилась? Хотя бы раз?!
Обиду на мать Сима таила вполне справедливую. Спустя несколько часов после появления второй дочери на свет, она позвонила матери.
Наверное, так поступают многие…
— Алло, мам… Я родила. Девочка, три четыреста.
— Ой, ну поздравляю, — голос Ирины Викторовны в трубке звучал отстраненно. — А я вот в магазине стою. Хлеб подорожал, ты представляешь? На пять рублей! Ужас какой-то.
Денег нет совсем, Сима. Ты не жди, что я приеду, мне на проезд-то копить теперь надо…
И она не приехала. Даже когда Сима лежала с дочкой в патологии, когда нужна была элементарная поддержка.
— Денег нет! Извини, ничем помочь не можем, — этой фразой родители отгораживались от любой ответственности.
— Помню, — буркнула Ирина Викторовна. — И что? Я тогда действительно потратилась, забор на участке ставили.
— Забор, получается, важнее внучки? — Сима горько усмехнулась. — А когда я попросила тебя посидеть со старшей пару часов, пока я к врачу съезжу? Ты что сказала?
«У нас есть нечего, я не могу ребенка брать в дом, где шаром покати»».
Мам, у вас во дворе стоит новая иномарка! У вас холодильник забит продуктами, я же видела, когда заезжала за документами!
— Это на черный день! — отрезал Геннадий Васильевич. — Ты что, хочешь, чтобы мать голодала, если вдруг что?
Ты эго.истка, Сима. Только о себе и думаешь. О своих чувствах, о своих обидах. Мать у тебя одна, о ней ты должна заботиться в первую очередь!
А уже потом — дети, муж, собственные проблемы.
Столько мать твоя пережила, а у тебя ни стыда, ни совести! Ей поддержка нужна, а не твои претензии.
У тебя совсем сердца нет?
— А я? Я внимания, по-вашему, не заслуживаю? Мне тридцать лет, папа, у меня двое детей. И мне все еще хочется, чтобы мама меня просто обняла.
Не жаловалась на цены, не врала про отсутствие денег, не попрекала меня тем, что я «слишком балую» своих детей. Просто пожалела.
Я разве многого прошу?
Ирина Викторовна встала, одергивая кофту.
— Знаешь что, дорогая моя… Если ты нас позвала, чтобы нотации читать, то мы поедем. Нам такие визиты не в радость.
Мы к тебе с открытой душой, посмотреть на ребенка…
— С открытой душой? — Сима тоже встала. — Ты зашла и первым делом сказала, что подарка не будет. Ты даже не спросила, как прошли роды!
Ты не спросила, как я себя чувствую! Ты вообще хоть раз за эти три месяца поинтересовалась, как я живу?
— У каждого своя жизнь, Сим, — холодно ответила мать. — Ты сама ее выбрала. Сама рожала, сама и крутись. Мы свое отпахали. Гена, идем. Нам тут не рады.
Геннадий Васильевич тут же принялся суетиться вокруг жены, помогая ей обуться и поправляя шарф.
— Пап, — позвала Сима, когда он уже взялся за дверную ручку. — Ты правда думаешь, что это нормально?
Отец обернулся.
— Нормально — это когда в семье мир, Сим. А ты этот мир разрушаешь своими обидами.
Мать бросила пить — это чудо. И я сделаю все, чтобы она была спокойна. Если для этого нужно меньше с тобой общаться — значит, так тому и быть!
Родители ушли. В комнате пискнула во сне младшая дочь. Старшая, Лиза, тихонько вышла из детской и прижалась к ноге матери.
— Мам, а бабушка ушла? — шепотом спросила девочка.
— Ушла, Лизонька. Ушла.
— А почему она всегда такая сердитая? Она нас не любит?
Сима присела на корточки и крепко обняла дочь.
— Она любит нас так, как умеет, малыш, — тихо сказала Сима, вытирая непрошеную слезу. — Но нам этого мало.
Вечером пришла свекровь, принесла домашний пирог и огромную упаковку памперсов.
Она вообще никогда не говорила о деньгах, не жаловалась на жизнь и невестку не попрекала.
Она просто брала на руки младшую внучку и уносила ее в спальню, давая Симе возможность спокойно поесть и выпить горячего чаю.
— Ты чего такая бледная, Симочка? — заботливо спросила она. — Случилось чего? Родители были?
— Были, — ответила Сима. — В последний раз, видимо. Больше не придут…
— Ну, может, оно и к лучшему? — вздохнула женщина. — Иногда тишина в доме дороже любого родства.
Сима кивнула. Впервые за долгое время ей не хотелось плакать. Пришло осознание, что невозможно вот так вот жить.
Ну не любят ее, не переживают — значит, нужно перестать навязываться. У отца один смысл жизни — жена. Его волнует только ее благополучие.
***
Сима перестала звонить первой. Она больше не спрашивала о здоровье матери и не интересовалась, на что родители тратят свою пенсию и кредитные деньги.
Ни для себя, ни для своих дочек ничего не просила, и на встречах не настаивала. Когда звонил отец, то трубку поднимала, разговаривала вежливо, но холодно.
Месяца через четыре после их последней встречи Серафима узнала через знакомых, что родители все же погрязли в долгах.
Машина, купленная в кредит, потребовала дорогого ремонта, а дом в деревне оказался не таким уж уютным зимой.
Сима помощи не предложила. Впервые в жизни она позволила матери и отцу самим свои проблемы разгребать.
Однажды, гуляя в парке с обеими дочками, она увидела отца. Он сидел на скамейке, а рядом с ним стояла мать и что-то яростно выговаривала ему, размахивая кошельком. Отец только кивал.
Сима развернула коляску и пошла в другую сторону.
Сима со временем окончательно прекратила общение с родителями, сосредоточившись на своей семье и детях, которым она дала ту нежность, которой была лишена сама.
Ирина Викторовна и Геннадий Васильевич так и живут в своем уединении, продолжая винить дочь в черствости — об этом Симе донесли родственники.
