Ольга поняла, что больше не может, когда её вырвало от чужих волос.
Это случилось в субботу, в день памяти мамы. Пять лет как её не стало. К двум часам должны были прийти тётки, дядя Миша и мамины подруги. Квартира должна была сиять. Стол должен был быть накрыт.
А Ольга стояла на коленях перед раковиной, вытаскивая из слива склизкий чёрный ком, и её желудок выворачивало наизнанку.
Но обо всём по порядку.
Утро началось не с кофе, а с того, что Ольга поскользнулась в коридоре. Нога в мягком домашнем тапочке поехала по чему-то липкому и тягучему, как патока. Она схватилась за комод, чудом удержав равновесие, и почувствовала, как в виске привычно, тяжело запульсировала вена.
Мигрень. Её верная спутница последние три месяца.
На часах было 08:15.
Ольга опустила взгляд. На дубовом паркете, который отец циклевал своими руками ещё в девяностых, расплывалась лужа чего-то ядовито-оранжевого. Рядом валялась смятая банка из-под энергетика.
Из комнаты брата доносился богатырский храп. Дверь была приоткрыта, и оттуда в коридор сталинки выползал запах. Это был не просто запах — это было душное, плотное облако: смесь дешёвой жидкости для вейпа, застарелого пота и чего-то кислого, животного.
Ольга зажала нос рукавом халата и пошла на кухню за тряпкой.
Ещё полгода назад Артём был гордостью семьи. Ну, или почти. Младший, любимый, творческий. В тридцать два года всё ещё «искал себя» в графическом дизайне, но выглядел всегда аккуратно. А потом появилась Лера.
— Оль, она необыкновенная, — шептал Артём, когда привёл её знакомиться в октябре. — Ей двадцать один, но она такая глубокая. Увлекается осознанностью, экологией души. Ведёт блог про эстетику.
Лера и правда выглядела как картинка. Бежевый тренч, идеальная укладка «под небрежность», тонкие пальцы с нюдовым маникюром. Она пила чай, отставив мизинец, и рассуждала о «вибрациях пространства». Ольга, закоренелый прагматик и главбух строительной фирмы в свои тридцать восемь, только умилялась. Ну наконец-то у брата нормальная девушка, ухоженная, аккуратная.
«Ухоженная». Ольга невесело усмехнулась, выжимая тряпку в ведро. Вода мгновенно окрасилась в мутно-серый цвет.
Метаморфоза произошла стремительно. Через две недели после того, как они расписались и Лера официально переехала в родительскую трёшку (где у Артёма была доля, но коммуналку в двенадцать тысяч платила только Ольга), «эфирное создание» сбросило крылья. А вместе с ними — и потребность в базовой гигиене.
Ольга зашла в ванную и замерла.
На белоснежной раковине, которую она драила вчера вечером перед сном, лежала гора. Ватные диски с рыжими пятнами тонального крема, скомканные влажные салфетки, тюбик Ольгиного крема за восемь тысяч рублей — открытый, с засохшей коркой на дозаторе. А в самой раковине…
В сливе, свернувшись чёрным склизким клубом, лежали волосы. Длинные, чёрные волосы Леры. Вода не уходила, образовав мутное озерцо, в котором плавала ушная палочка.
К горлу подкатил ком. Ольга почувствовала, как дрожат руки. Это был не просто беспорядок. Это было послание. Декларация.
— Артём! — крикнула она так, что эхо под высокими потолками зазвенело. — Артём, вставай!
Через минуту в коридоре показался брат. В одних трусах, заспанный, с помятым лицом.
— Оль, ты чего кричишь? Суббота же… Лера спит, у неё вчера голова болела, она до четырёх утра не могла уснуть.
— У неё голова болела? — Ольга рассмеялась, и смех этот вышел сухим, резким. — Артём, зайди в ванную. Просто зайди.
Артём почесал живот и неохотно заглянул в санузел.
— Ну, волосы. Ну, забыла убрать. Оль, ты придираешься. Она творческий человек, у неё другой ритм жизни. Ей сложно сосредоточиться на бытовых вещах.
— Сложно сосредоточиться? — Ольга шагнула к брату. — Артём, она не мылась пять дней. Пять. Я считаю, Артём. Я считаю дни, когда твоя жена заходит в душ. В прошлый вторник она зашла, включила воду на две минуты и вышла сухая. Она думала, я не замечу?
— Опять ты начинаешь… — Артём поморщился. — У неё чувствительная кожа. Ей какой-то блогер-дерматолог объяснил, что частое мытьё разрушает защитный барьер.
— Артём, от неё пахнет. В квартире стоит такой дух, что дышать невозможно. Сегодня придут гости, дядя Миша придёт, а у нас в прихожей лужа, а в ванной — это.
В этот момент дверь их комнаты открылась. На пороге стояла Лера.
В растянутой майке, которая когда-то была белой, а теперь приобрела серо-жёлтый оттенок. На ногах — шерстяные носки, один из которых был явно влажным. Волосы… Это было самое страшное. Сальные пряди, слипшиеся у корней в жирные пласты, были кое-как стянуты бархатной резинкой. На шее виднелись серые разводы.
— Почему столько негатива с утра? — томно спросила Лера, почёсывая бок. — Ольга Викторовна, вы нарушаете мои границы. Я чувствую агрессию в ваших словах.
Ольга смотрела на неё и не могла поверить, что это то самое «эфирное создание» с первой встречи.
— Лера, — ледяным тоном произнесла она. — Через четыре часа здесь будут люди. Либо ты сейчас идёшь в душ, моешь голову, а потом берёшь тряпку и отмываешь пол в коридоре, либо…
— Что «либо»? — Лера прищурилась. В её взгляде не было ни страха, ни стыда. Только самоуверенность человека, который знает, что его не тронут. — Вы меня выгоните? Артём, твоя сестра на меня давит. Мне плохо. Мне нужен покой.
Она картинно приложила руку ко лбу.
— Лерочка, тихо, тихо, — Артём тут же кинулся к ней, поддерживая за талию. — Оль, ты видишь, что делаешь? У человека тонкая душевная организация! Ты со своими стандартами чистоты всех в могилу сведёшь. Ну подумаешь, пятно. Я вытру.
— Ты вытрешь? — прошептала Ольга. — А запах ты тоже вытрешь?
— Это натуральность! — взвизгнула вдруг Лера, отстраняясь от мужа. — Вы просто завидуете моей свободе! Вы раба быта, Ольга Викторовна. Вы засохли в своём офисе. А я живу! Я чувствую! Моё тело самоочищается, если ему не мешать химией!
— Самоочищается? — Ольга подошла к полке в коридоре и взяла флакон духов. Это был Jo Malone, подарок коллег на юбилей. Флакон был пуст. — Ты вылила на себя мои духи за неделю, чтобы заглушить это «самоочищение»? Флакон стоил двадцать тысяч, Лера.
— Я не брала! — Лера покраснела пятнами. — И вообще, мы одна семья! Что за мелочность? Артём, скажи ей!
Артём стоял между ними, сутулый, с бегающими глазами. Ему было тридцать два, но сейчас он выглядел на двенадцать — провинившийся мальчишка, пойманный за руку.
— Оль, ну правда… Купим мы тебе духи. Потом. Когда заказ сдадим. Давай не будем портить день памяти мамы.
Это стало последней каплей. Упоминание мамы. Мамы, которая крахмалила салфетки. Мамы, у которой даже в девяностые, когда не было нормального порошка, дома пахло свежестью и выпечкой.
Ольга развернулась и ушла в свою комнату.
— Оль? — окликнул Артём. — Ты успокоилась?
Она не ответила. Открыла ящик стола и достала папку с документами на квартиру.
Следующие три часа прошли в тумане. Ольга молча убрала квартиру. Вымыла пол, сжав зубы так, что сводило челюсть. Прочистила слив, вытащив оттуда этот мерзкий ком чужих волос — и тогда её вырвало. Физически. Она умылась холодной водой и продолжила. Проветрила все комнаты, устроив сквозняк, от которого Лера демонстративно куталась в плед и стонала, что её «продует».
Гости пришли ровно в два.
Лера к ним не вышла. Сказала, что у неё «энергетическое истощение». Артём сидел за столом красный, потный, и врал дяде Мише, что жена приболела.
— Жалко, жалко, — басил дядя Миша, накладывая салат. — А мы хотели на красавицу посмотреть. Оля говорила, такая ухоженная девочка…
Ольга сидела во главе стола, прямая, как струна. Она не ела. Она смотрела на брата и думала о папке в ящике стола.
Когда последний гость ушёл, на часах было семь вечера. В квартире снова повисла тишина, нарушаемая только шарканьем Леры, которая выползла на кухню.
Она, не стесняясь, брала куски буженины руками прямо с блюда и отправляла в рот. По подбородку тёк жир.
— Ну что, ушли ваши старики? — спросила она с набитым ртом. — Скучища, наверное, была. Артём, сделай мне чай, в большую кружку.
Ольга положила на стол папку.
— Значит так, — сказала она. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я приняла решение. Квартиру нужно продавать.
Артём выронил чайник. Лера перестала жевать.
— В смысле? — спросил брат.
— В прямом. У тебя треть, у меня две трети. Я хочу разъехаться. Либо ты выкупаешь мою долю — это примерно восемнадцать миллионов по текущим ценам. Либо мы продаём квартиру целиком и делим деньги. Либо я продаю свою долю кому-нибудь постороннему, и вы будете жить с чужими людьми. Выбирай.
— Оль, ты с ума сошла? Это же родительская квартира! Центр! Сталинка!
— Была родительская. Стала свинарником. Я больше не могу и не хочу так жить.
— Но куда мы пойдём? — взвизгнула Лера. — У нас нет денег на съём! Артём фрилансер, я блогер, у нас нестабильный доход! Вы обязаны нам помочь!
— Я обязана? — Ольга встала. Она была выше Леры на голову, и сейчас, в строгом чёрном платье, казалась скалой. — Я обязана была маме — сохранить семью. Но семьи больше нет. Есть я, и есть два человека, которые превратили мой дом в место, где невозможно дышать.
— Мы не… — начал Артём.
— Твоя доля, — перебила Ольга, — это примерно девять миллионов. Хватит на однокомнатную в Новой Москве. С ремонтом. А Лере хватит на шампунь. Лет на пять вперёд.
— Я не поеду в Новую Москву! — Лера швырнула кусок буженины на стол. — Я городской житель! Мне нужен центр!
— Центр будет там, где ты сможешь его оплатить, — отрезала Ольга. — Я даю вам два месяца на решение. Если через два месяца вы не определитесь, я подаю в суд на принудительную продажу. Это моё право как собственника большей доли.
— Ты чудовище, — прошипел Артём. — Ты ненавидишь меня. Потому что ты одна и тебе завидно, что у меня есть семья.
Это был удар ниже пояса. Классический, подлый удар слабого человека.
Ольга посмотрела на него. Внимательно, будто впервые увидела. Увидела не любимого младшего братишку, которому когда-то завязывала шнурки, а тридцатидвухлетнего обрюзгшего мужчину в растянутых штанах, который защищает право своей жены не мыться, лишь бы не брать на себя ответственность.
— Может, и так, — спокойно сказала Ольга. — Зато у меня в комнате пахнет лавандой, а не затхлостью.
Она вышла из кухни.
Вечером, лёжа в постели, она слышала, как за стеной они ссорились. Лера кричала, что Артём неудачник, что он обещал ей «комфортную жизнь», а привёл к «ненормальной». Артём что-то бубнил, оправдывался. Что-то упало и разбилось.
Ольга не встала. Она надела наушники, включила аудиокнигу и закрыла глаза.
Мигрень прошла.
Через полтора месяца они съехали. Артём согласился на продажу квартиры целиком — ему нужны были деньги сразу, потому что Лера требовала «достойное жильё». Они сняли студию с «дизайнерским ремонтом» за шестьдесят тысяч в месяц. Залог Артём взял в кредит.
Ольга купила себе двухкомнатную в тихом районе. Новый дом, высокий этаж, большие окна.
Первым делом она вызвала клининг. Хотя квартира была новой, ей хотелось начать с чистого листа. Во всех смыслах.
Когда уборщицы ушли, Ольга открыла все окна. Осенний холодный воздух ворвался в дом.
Она заварила себе кофе. Настоящий, в турке. Села на широкий подоконник.
Телефон пискнул. Сообщение от Артёма: «Довольна? Лера плачет каждый день. Хозяйка квартиры орёт из-за пятна на диване. Одолжи 40 тысяч, нам не хватает на следующий месяц».
Ольга сделала глоток. Кофе был горьким, горячим и безупречно чистым.
Она нажала «Заблокировать».
В тишине новой квартиры пахло только кофе и осенью.
И это был лучший запах на свете.
