В пятьдесят Ирина вдруг поняла, что больше не хочет просто «сидеть дома» и ждать внуков.
Ей хотелось танцевать сальсу в старом Доме культуры на Советской и чувствовать себя живой, а не «невидимой женщиной среднего возраста».
Первой, кто сказал ей, что это «смешно в её годы», была родная дочь.
«Мам, в твоём возрасте так не делают»
– Мам, ну ты серьёзно? – Катя смотрела на мать так, будто та объявила о походе на Эверест в домашних тапочках.
– Танцы? В твоём возрасте?
Ирина стояла на кухне с листовкой в руках, и горло сдавило.
Она сглотнула, но ком не прошёл. Пальцы сжали бумагу так, что та затрещала.
Только что она показывала дочери объявление о наборе в группу латиноамериканских танцев – сальса, бачата, всё такое.
Четыре тысячи в месяц, два раза в неделю по вечерам, в Доме культуры на Советской.
Ирине было пятьдесят, и она вдруг подумала, что хочет научиться танцевать.
Не для чего‑то – просто хочется.
– Ну, почему нет? – попыталась улыбнуться Ирина, ставя на стол кружку с котом.
– Там пишут, что берут всех. Для здоровья полезно.
– Мам, это же для молодых, – Катя взяла печенье «Юбилейное».
– Представь, там девчонки по двадцать лет прыгать будут. Тебе не стыдно? Да и вообще, в пятьдесят это как‑то… ну, ты понимаешь. Папа бы тебя засмеял.
Что‑то острое впилось Ирине в грудь. Папа.
Бывший муж, который три года назад ушёл к женщине моложе на пятнадцать лет и теперь присылал Кате фотографии из Турции.
– Не понимаю, – тихо сказала Ирина.
– Ну мам, ладно тебе, – отмахнулась Катя.
– Лучше на йогу запишись спокойную. Или на скандинавскую ходьбу. Это для твоего возраста. А танцы – несерьёзно. Люди посмеются.
– Катя, я не спрашиваю разрешения, – сказала Ирина, и голос прозвучал чужим, резким.
– Я сообщаю.
Дочь моргнула, отставила чашку.
– Мам, ты чего? Я же не хотела…
– Знаю, что не хотела. Но мне пятьдесят лет, а не восемьдесят. И я буду танцевать, если захочу.
Катя встала, взяла сумку.
– Ну как знаешь. Только потом не говори, что я не предупреждала, – бросила она и вышла, хлопнув дверью.
Ирина осталась одна в своей двухкомнатной хрущёвке на четвёртом этаже, где прожила двадцать восемь лет.
Села на стул и уставилась в стену. В холодильнике пусто – готовить для себя одной лень уже который день.
Бутерброд съесть – и ладно.
У соседей напротив окна светились тёплым светом – вся семья за столом, слышался смех.
А у неё что? Пустая квартира, кружка с котом, чай в пакетиках.
Когда это случилось? Когда она стала одна?
«Когда я стала невидимой?»
Ночью не спалось. Ирина ходила по квартире, подошла к зеркалу в прихожей – то самое, советское, с облупленной позолотой.
Посмотрела на себя. Обычное лицо. Морщинки у глаз, седина пробивается на висках, обвисшие щёки.
Когда она стала невидимой? Для мужчин, для общества. Старуха.
Села в кресло у окна, достала телефон.
На работе в личном деле недавно видела свою фотографию двадцатилетней давности – молодая, с длинными волосами, яркая.
А теперь что?
Ирина встала, подошла к ящику стола, достала листовку.
«Латиноамериканские танцы. Группа для начинающих». Развернула, разгладила.
Нет. Она не соглашается быть списанной.
На следующий день позвонила, записалась на четверг.
Кате не сказала – зачем заранее скандал.
Первый выход на паркет
В четверг после работы поехала на Советскую.
В маршрутке было душно, пахло потом и раздражением. Все хмурые, уставшие.
Ирина вышла у Дома культуры – старое советское здание с облупленной штукатуркой.
Внутри – линолеум, запах хлорки и пыли.
Зал для танцев с зеркалами и старым паркетом, который скрипел под ногами.
Народу пришло человек пятнадцать. В основном молодые – лет по двадцать пять.
Длинноногие девчонки в обтягивающих лосинах, подтянутые парни.
Ирина в своих старых спортивных штанах и футболке чувствовала себя коровой.
Была ещё одна женщина явно за пятьдесят – полная, в просторной одежде.
Она увидела Ирину, кивнула приветливо.
Преподаватель – мужчина лет сорока, худой – включил музыку. Громко, так, что било по ушам.
Начали с разминки. Потом базовые шаги.
Ирина встала у зеркала, рядом пристроилась девушка лет двадцати трёх – с идеальной фигурой, плоским животом, длинными ногами.
Ирина увидела рядом своё отражение. Обвисший живот. Целлюлит на бёдрах просвечивал через лосины. Седые корни.
Девушка делала элемент легко, улыбалась.
Ирина путалась, сбивалась.
– Ирина, вы напряжены, – сказал преподаватель. – Расслабьтесь.
Она чувствовала, как все смотрят. Щёки горели.
Хотелось провалиться сквозь землю. Или выйти прямо сейчас, пока не стало совсем стыдно.
Но не вышла. Простояла до конца.
Вспотела так, что футболка прилипла к спине. Грудь нелепо подпрыгивала при движениях – забыла надеть спортивный лифчик.
После занятия в раздевалке молодые девчонки обсуждали, куда пойдут – в какой‑то бар.
Ирину не звали. Она молча переоделась и вышла.
Ехала домой в переполненной маршрутке.
Все раздражённые, толкаются. Пахло потом и дешёвым дезодорантом.
У Ирины в ушах всё ещё стучало от музыки.
Дома рухнула на кровать и думала: «Какого чёрта я полезла? Катька права была. Дура старая. Клоун».
«Я не соглашусь быть невидимой»
Утром не могла встать. Мышцы горели огнём.
Каждое движение – пытка. Она с трудом доползла до ванной, поднимала руки умыться – боль стреляла в плечах.
На работе коллега Люда – та, что на два года старше и в бассейн ходит – увидела, как Ирина морщится.
– Ну что, героиня, как оно? – засмеялась она.
– Да замолчи, Людка. Я умираю, – огрызнулась Ирина.
Вечером смотрела на листовку и думала: больше не пойдёт.
Хватит. Зачем ей это надо? Сидит дома, никому не мешает – и ладно.
Но в следующий четверг всё‑таки поехала. Не знала почему.
Тело болело меньше, но страшно было так же.
Позанималась. Опять путалась. Но чуть меньше, чем в первый раз.
После вышла на улицу, и стало легче дышать.
Потом прошла неделя. Ещё одна.
Ирина ходила на занятия, молча, никто особо с ней не общался.
Молодёжь – между собой, она – сбоку.
В подъезде однажды встретила соседку, тётю Валю с третьего этажа.
– Ирка, слышала, ты в танцы пошла? – сказала та, останавливаясь на площадке. – Ну‑ну… В наше время в пятьдесят уже внуков нянчили, а не туда‑сюда вертелись. Смешно же.
Ирина ничего не ответила.
Поднялась по лестнице, зашла в квартиру. Села на кухне.
И вдруг заплакала. Не красиво, а по‑настоящему – с соплями, размазанной тушью, задыхаясь от рыданий.
Плакала долго. Потом умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало – опухшее лицо, красные глаза.
«Я не соглашусь, – подумала она. – Не соглашусь быть невидимой».
После четвёртого занятия пропустила пятое. Написала в чат группы: «Заболела». Соврала.
Шестое тоже пропустила.
Сидела дома, смотрела сериал про чужую красивую жизнь.
Люда на работе спросила:
– Бросила?
– Отстань, – буркнула Ирина.
Через несколько дней шла из магазина с тяжёлыми сумками.
Тащила на четвёртый этаж – лифт сломан третий месяц.
На втором этаже её окликнули:
– Ирина! Где пропадаете?
Обернулась. Та самая женщина из группы, полная, за пятьдесят. Лариса, кажется.
– Да вот… заболела, – соврала Ирина.
– А мы уже новую связку учим! Такая красота! – лицо Ларисы светилось. – Приходите обязательно. Нас мало осталось, многие бросили. Держаться надо!
Ирина кивнула, поднялась домой. Села на кухне с чаем. Думала.
Если не пойдёт сейчас – не пойдёт никогда.
«Из‑за них вся группа тормозит»
В следующий четверг пришла на занятие. Отстала от группы.
Преподаватель был раздражён:
– Где были? Догоняйте сами. Вот, Лариса вам покажет.
Лариса после занятия терпеливо повторяла с ней связку.
Ирина запоминала, сбивалась, запоминала снова.
– Ничего, – говорила Лариса. – У меня в первый месяц вообще ноги как деревянные были. Теперь вон как.
Она показала элемент – лёгкий, красивый.
Ирина смотрела и думала: она ведь такая же, как она. Обычная. Но не сдалась.
Через неделю преподаватель объявил:
– Через месяц у нас отчётный концерт. Будем танцевать в парах. Подготовьте костюмы.
Ирину поставили в пару с мужчиной лет пятидесяти пяти – Виктором.
Неловкий, полный, с потными руками. Наступал на ноги постоянно.
На следующей репетиции молодая девушка – Кристина, та самая, с идеальной фигурой – подошла к преподавателю:
– Слушайте, может, поменяем пары? Ну вы же видите, они не успевают. Из‑за них вся группа тормозит.
Преподаватель замялся.
– Ну… может, действительно…
Виктор побагровел, схватил сумку.
– Всё понятно, – бросил он и ушёл, хлопнув дверью.
Ирина осталась. Стояла посреди зала. Кровь стучала в висках.
Кристина смотрела на неё с жалостью.
– Хорошо, – сказала Ирина. – Я готова танцевать одна. Соло. Дайте мне номер попроще – я выучу. Но я выйду на этот концерт.
Преподаватель кивнул.
– Договорились.
Вечером Виктор позвонил. Номер дал преподаватель.
– Извините, – сказал он. – Я по‑детски повёл себя. Просто… бесит всё это. Бывшая жена сказала, что я скучный. Вот я и решил… Да сам не понимаю, что решил.
– Понимаю, – ответила Ирина.
– Может, на кофе как‑нибудь? – неуверенно спросил Виктор. – Просто поговорить. Без танцев.
Они встретились в дешёвом кафе возле автовокзала.
Сидели за пластиковым столиком, пили растворимый кофе из автомата.
Виктор рассказывал про развод, про работу инженером на заводе, про ипотеку.
Обычный мужик. С животом, с проблемами. Не принц.
Но Ирина вдруг поняла: она уже и не помнит, каково это – просто разговаривать с мужчиной.
Не муж, не начальник. Просто человек.
– А вы будете дальше ходить? – спросила она.
– Нет, – покачал головой Виктор. – Мне это не моё оказалось. Я просто хотел доказать бывшей… Ладно, глупости.
Ирина кивнула. Допила кофе.
– А я буду, – сказала она. – Хочу на концерте станцевать. Для себя.
Соло в чёрном платье
Следующие три недели она репетировала номер каждый день.
Дома, на кухне, под музыку в наушниках.
Соседи снизу стучали по батарее – мешает. Ирина делала тише, но продолжала.
Купила в «Фаберлик» чёрное платье за три с половиной тысячи – самое дорогое за последние пять лет.
Примеряла дома, крутилась перед зеркалом. Живот торчал. Руки полные. Но платье было красивое.
За неделю до концерта позвонила Катя:
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Слушай, я тут подумала… Насчёт танцев. Может, зря я тебя отговаривала?
– Может, – согласилась Ирина.
– Ты ещё ходишь?
– Хожу. У нас концерт через неделю.
– Правда? – в голосе дочери появился интерес. – А можно прийти посмотреть?
– Можно.
В день концерта Ирина приехала в Дом культуры за два часа.
За кулисами пахло пылью, лаком для волос и потом.
Девчонки суетились, красились, смеялись.
Ирина стояла в углу в своём чёрном платье.
Руки тряслись. В зале сидела Катя – она видела, как дочь прошла к креслам в третьем ряду.
Её номер был в середине программы.
Молодёжь уже отплясала несколько танцев – яркие, быстрые, красивые.
– Ирина, вы следующая, – сказал помощник режиссёра.
Она вышла на сцену. Свет бил в глаза.
Зал – тёмное пятно. Музыка началась.
Первые секунды – пустота в голове. «Я забыла. Всё забыла. Сейчас опозорюсь».
Потом тело вспомнило само.
Руки, ноги, бёдра. Двигалась.
В какой‑то момент запнулась, сбилась с ритма, но продолжила.
Из зала кто‑то хлопнул раньше времени – поддержал.
Закончила номер. Аплодисменты.
Ирина не понимала – хорошо это или из жалости.
Ушла за кулисы, задыхаясь.
После, в коридоре, Катя обняла её крепко:
– Мам, извини. За всё.
Ирина не плакала. Просто стояла и дышала.
– Пойдём чай пить, – сказала Катя. – Расскажешь, как там у вас.
Они сидели в той же дешёвой кафешке у автовокзала.
Катя рассказывала про работу, про нового парня.
Ирина слушала, пила чай из пластикового стаканчика.
– Мам, а ты дальше ходить будешь?
– Буду, – кивнула Ирина. – Не всегда хочется. Иногда лень. Но буду.
– Молодец, – сказала Катя. И, помолчав, добавила: – Я вот думаю, может, мне тоже куда‑то записаться. На что‑нибудь.
Ирина улыбнулась.
Бояться и всё равно делать
Вечером она вернулась домой.
Сняла платье, повесила в шкаф. Надела старый халат, заварила чай в кружке с котом.
Включила музыку на телефоне – ту самую, латинскую.
Попробовала повторить пару элементов. Путалась, смеялась сама над собой.
За окном стемнело. Во дворе кто‑то ругался у помойки. Обычный вечер в обычном городе.
А Ирина танцевала на кухне. В домашних тапочках и халате. С чаем в руке.
Ей было пятьдесят лет.
И она научилась одному: можно бояться и делать одновременно.
Не для галочки. Не для доказательства.
Просто потому, что хочется быть живой, пока жива.
А вы помните, когда в последний раз делали что‑то только потому, что сами этого хотите, а не потому что «надо», «положено» или «в моём возрасте уже не»?
