Пять котлет лежали на тарелке, накрытые фольгой. Рядом, перед девятилетней Машей, стояла миска с овсянкой на воде — без масла, без сахара.
— Я хочу котлету, — еле слышно сказала девочка. — Дедушка говорил, что котлеты для всех.
— Дедушка твой много чего говорит, — отрезала Зинаида Фёдоровна, уперев руки в бока. — А я тебе говорю: котлеты для нормальных детей, а не для приблудных. Ты тут на птичьих правах живёшь, забыла? Радуйся, что вообще крыша над головой есть.
Геннадий Петрович стоял в коридоре и слышал каждое слово. Он вернулся с работы раньше — на объекте отключили свет. Хотел сделать внучке сюрприз, принёс книжку про лошадей. Маша любила лошадей, всё время рисовала их на полях тетрадок.
Теперь книжка жгла руку через пакет.
Он вошёл на кухню.
Геннадий женился во второй раз через полтора года после похорон дочери. Не от хорошей жизни и не по большой любви, хотя Валентина была женщиной приятной, спокойной и, как казалось поначалу, понимающей.
— Я же вижу, как тебе тяжело одному с девочкой, — говорила она ещё на этапе ухаживаний. — Маше нужна женская рука, а тебе — нормальный дом, горячий ужин.
Дочь Геннадия, Светлана, родила Машу без мужа, так и растила одна, пока не случилось то, что случилось. Сердце остановилось прямо на работе, в тридцать четыре года. Врачи потом разводили руками и говорили что-то про врождённый порок, который никто не заметил вовремя.
Геннадий тогда чуть сам следом не отправился. Но Маша смотрела на него своими огромными глазами — и он держался.
Валентина въехала к ним со своим небольшим скарбом и большими планами. Первые месяцы всё шло гладко. Она готовила, убирала, с Машей обращалась ровно — не ласково, но и не грубо. Геннадий выдохнул.
А потом приехала Зинаида Фёдоровна.
— Мама временно поживёт у нас, — объявила Валентина за ужином. — У неё соседи ремонт затеяли, шум невозможный, а она гипертоник.
— Временно — это сколько?
— Месяц, может, два.
Зинаида Фёдоровна приехала с двумя чемоданами и котом Барсиком. Кот был жирный, наглый и сразу занял кресло Геннадия перед телевизором. Зинаида Фёдоровна заняла всё остальное.
— А это что за комната? — спросила она в первый же вечер, заглядывая к Маше.
— Это Машина комната.
— Большая какая. А Валечке где кабинет для рукоделия делать?
— Нигде. Это комната ребёнка.
Зинаида Фёдоровна поджала губы, но промолчала. Тогда ещё промолчала.
Через неделю Маша переехала в бывшую кладовку, которую когда-то переделали под гардеробную. Валентина объяснила, что так удобнее: большая комната теперь будет гостевой, для родственников.
— Каких родственников? — не понял Геннадий. — У меня только сестра в Рязани, она сюда раз в пять лет выбирается.
— У меня тоже родственники есть. Племянники, двоюродные. Мало ли.
Геннадий посмотрел на внучку. Маша молчала. После смерти матери она стала совсем тихой — почти не разговаривала, только кивала или качала головой.
— Ладно, — сказал он. — Временно.
Племянники так и не приехали. Зато Зинаида Фёдоровна прочно обосновалась в квартире.
— Валечка, а почему это ребёнок ест котлеты? Мы же договаривались — котлеты на завтра, для Серёжи и Анечки.
Серёжа и Анечка — внуки Зинаиды Фёдоровны от другой дочери — приезжали по выходным. При них она преображалась.
— Серёженька, солнышко, хочешь ещё оладушек? Анечка, пупсик, тебе с вареньем или со сметанкой?
Маша сидела в углу стола и ела кашу. Кашу она ела каждый день.
— Чего расселась? — шипела Зинаида Фёдоровна, когда Геннадия не было рядом. — Помоги посуду убрать. Вон Анечка устала, пусть отдохнёт.
Маша убирала посуду. Анечка отдыхала.
Геннадий работал допоздна, приходил уставший и не всегда замечал, что происходит. Валентина сглаживала углы. Маша не жаловалась.
— Молчунья какая, — комментировала Зинаида Фёдоровна. — В мать, наверное. Та тоже, говорят, нелюдимая была.
— Вы Свету не знали, — сухо ответил Геннадий. — Она была замечательной.
— Ну, замечательная не замечательная, а ребёнка без отца родила. Это как называется?
Геннадий встал и вышел из кухни. Просто вышел, ничего не сказав. Потом жалел, что не ответил. Но не хотел скандала, не хотел, чтобы Маша слышала.
В магазин Зинаида Фёдоровна ходила сама. Она выбирала продукты, она распределяла бюджет, она решала, что будет на обед.
— Курица для своих, рыба для своих, а этой можно и макароны с подливкой, — бормотала она, раскладывая покупки. — Не баре.
Валентина делала вид, что не слышит. Или правда не слышала — она в это время обычно смотрела сериал в спальне.
Маша перестала просить добавку. Перестала вообще просить что-либо. Она ела то, что давали, быстро и молча, а потом уходила к себе в каморку.
В субботу приехали Серёжа с Анечкой. Зинаида Фёдоровна с утра носилась по кухне.
— Валечка, достань праздничную скатерть! Где конфеты? Те, которые хорошие, не карамельки.
На стол выставили всё лучшее. Копчёная колбаса, которую Геннадий ни разу не видел в холодильнике. Сыр с плесенью. Виноград, персики. Маша таких персиков не пробовала ни разу за всё лето.
— А почему Маше не положили колбасу? — спросил Геннадий.
— Так ей нельзя жирное. Ребёнку вредно.
— А Серёже с Анечкой не вредно?
— Они растущие организмы. А эта и так в норме.
Геннадий промолчал. Положил Маше колбасы сам. Зинаида Фёдоровна смотрела на это так, будто он ей лично в тарелку плюнул.
Тем же вечером он услышал разговор. Случайно — возвращался из ванной.
— И чего ты разлеглась? Думаешь, тебе тут курорт? Другие дети помогают, а ты только жрёшь в три горла.
— Я помогаю, — тихо сказала Маша.
— Ты? Помогаешь? Не смеши. Анечка полы помыла, посуду убрала. А ты?
— Я тоже посуду убирала.
— Кружку свою в раковину поставила — называется «помощница».
Геннадий стоял в коридоре, и что-то внутри закипало. Но он снова не вошёл. Решил поговорить с Валентиной потом, спокойно.
Разговор не получился.
— Ты преувеличиваешь, — сказала жена. — Мама строгая, да. Но она хочет как лучше.
— Она Машу называет «этой».
— Ну и что? Привыкла так. Не со зла.
— Она кормит её кашей каждый день, а для Серёжи с Анечкой — колбаса и персики.
— Так они гости. Маша — своя, потерпит.
Геннадий посмотрел на жену и подумал, что совсем её не знает. Хотя живут вместе почти год.
Ремонт у соседей Зинаиды Фёдоровны давно закончился. Она ездила к себе раз в неделю — проверить цветы и забрать почту. Но возвращаться не собиралась.
— Зачем мне там одной? Тут семья, помогаю чем могу.
Помощь заключалась в комментариях и распределении еды. Своими были она, Валентина, Барсик и приезжающие внуки. Чужими — Геннадий и Маша.
Геннадию, правда, доставалось побольше. Всё-таки мужик, деньги приносит. А Маша вроде как просто занимала место.
И вот теперь он стоял на пороге кухни. Смотрел на внучку, которая сидела перед овсянкой. На пять котлет под фольгой. На Зинаиду Фёдоровну, которая даже не смутилась.
— Геннадий Петрович, рано вы сегодня. Ужин ещё не готов, сейчас соберу.
Он не ответил. Подошёл к Маше, присел на корточки.
— Собирай вещи.
— Какие вещи? — не поняла девочка.
— Все свои. Мы уезжаем.
— Куда это вы уезжаете? — встряла Зинаида Фёдоровна. — А ужинать?
Геннадий посмотрел на неё. Долго смотрел, молча. Она отступила на шаг.
— К сестре. В Рязань.
Валентина прибежала из спальни.
— Что происходит? Гена, ты куда?
— Мы уезжаем. К Нине.
— Зачем? Что случилось?
Геннадий застегнул Машину куртку, достал свою.
— Спроси у матери. Она расскажет про птичьи права.
— Какие права? Мама, что ты ему наговорила?
— Я ничего не говорила, — Зинаида Фёдоровна уже перешла в наступление. — Объясняла девочке правила поведения. Ребёнок должен понимать своё место.
— Место? — тихо переспросил Геннадий. — Её место — рядом со мной. Она моя внучка. Единственное, что осталось от Светы. А ты её кашей кормишь и приблудной называешь.
— Неправда! Я такого не говорила!
— Говорила. Я слышал. И котлеты она тоже видела. Которые «для нормальных детей».
Валентина переводила взгляд с мужа на мать.
— Гена, давай обсудим. Ну погорячилась мама, бывает.
— Не «сразу». Я год молчал. Хватит.
Он взял Машу за руку и открыл дверь.
— Гена, подожди! Ты серьёзно?
— Абсолютно. И вот ещё что. Когда выберешь — мать или мы — тогда позвони.
Дверь хлопнула.
У Нины в Рязани было тесно, шумно и очень много еды. Она сразу усадила Машу за стол.
— Худющая какая! Гена, вы её там вообще не кормили?
— Кормили. Кашей.
— Ужас. Ешь, детка, ешь. Хочешь добавки — бери сама, не стесняйся. Тут разрешения спрашивать не надо.
Маша смотрела на полную тарелку и не двигалась.
— Можно? — спросила она шёпотом.
Нина замерла.
— Что можно, солнышко?
— Котлету взять. Можно?
Нина посмотрела на брата. Тот отвернулся.
— Можно, хорошая моя. Всё можно. Бери сколько хочешь.
Валентина позвонила через три дня.
— Гена, я всё обдумала. Ты прав. Мама перегнула палку.
— «Перегнула палку» — это когда голос повысила. А не когда ребёнка год унижала.
— Ну какое унижение, преувеличиваешь. Каша — нормальная еда.
— Каша каждый день, пока другим — колбаса и персики? Это издевательство.
Валентина помолчала.
— Я поговорила с мамой. Она готова извиниться.
— Не нужны мне её извинения. Нужно, чтобы её не было в моём доме.
— Гена, это же моя мать.
— А Маша — моя внучка. Выбирай.
Он отключился.
Выбор Валентина делала ещё неделю. Звонила каждый день, уговаривала, торговалась. Предлагала, чтобы Зинаида Фёдоровна жила отдельно, но приходила в гости. Предлагала разделить время: когда мать приезжает — Маша у Нины. Намекала даже, что Маше можно подобрать хороший интернат — там и кормят, и присмотр.
После слова «интернат» Геннадий не разговаривал с женой четыре дня.
— Ладно, — сказала Валентина наконец. — Пусть по-твоему. Поговорю с мамой.
— «Поговоришь» — это как?
— Попрошу вернуться к себе.
— Не попросишь. Скажешь прямо: или она уходит, или ухожу я.
— Гена, так нельзя.
— Можно. Я именно так и сделал.
Зинаида Фёдоровна уезжала со скандалом. Геннадий знал от соседки, которая потом рассказывала Нине по телефону.
— Орала на всю лестницу. Мол, из-за чужого ребёнка родную мать выгоняют. Позор на семью.
— А Валентина?
— Молчала. Чемоданы в такси грузила.
Зинаида Фёдоровна напоследок хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась.
Домой вернулись через две недели. Валентина встретила их в коридоре — бледная, притихшая.
— Я пельмени сварила. С мясом. Маш, будешь?
Маша посмотрела на деда. Он кивнул.
— Буду.
За столом сидели молча. Валентина подкладывала девочке пельмени, не спрашивая. Геннадий смотрел и думал: может, ещё и получится что-то.
— Я тебе кровать новую купила, — сказала вдруг Валентина. — В большую комнату перенесла. В твою.
Маша перестала жевать.
— Мне можно в большую комнату?
— Можно. Это твоя комната.
Девочка смотрела недоверчиво. Она ещё долго так смотрела — настороженно, будто ждала подвоха. И ела первое время так же — быстро, почти не жуя, словно боялась, что отнимут.
Привыкали заново. Тяжело, неровно. Валентина старалась — готовила для Маши отдельно, спрашивала, что любит. Оказалось, что девочка любит сырники и терпеть не может овсянку.
Геннадий теперь не задерживался на работе. Старался быть дома к ужину. Доверие к жене вернулось не сразу. Да и вернулось ли — он сам не знал. Но держались.
Зинаида Фёдоровна звонила иногда. Валентина брала трубку, выходила в другую комнату, говорила коротко. О чём — Геннадий не спрашивал. Главное — в гости она больше не приезжала.
— Деда, а бабушка Зина вернётся? — спросила как-то Маша.
Они шли из школы. Девочка впервые за долгое время заговорила сама, без его вопроса.
— Нет. Не вернётся.
— А если Валентина её позовёт?
— Тогда мы снова уедем к тёте Нине. Там нас всегда ждут.
Маша подумала.
— А можно я сама котлету возьму вечером? Не спрашивая?
— Можно, — Геннадий сжал её ладонь. — Всегда можно. Это твой дом.
Маша улыбнулась. Первый раз за год — по-настоящему.
Валентина видела их из окна. Как идут, держась за руки. Как Маша что-то говорит, а Геннадий наклоняется, чтобы лучше слышать.
Она отошла от окна и пошла на кухню. На плите грелся суп. Обычный суп — без разделения на своих и чужих. Для всех, кто живёт в этом доме.
Телефон зазвонил. Мама.
Валентина посмотрела на экран, помедлила и сбросила вызов.
Потом достала из холодильника сырники, испечённые утром, и поставила тарелку на Машино место.
