Двести восемьдесят тысяч. Людмила держала конверт так, будто он мог исчезнуть. Два года. Два года контейнеров вместо обедов с девочками. Два года старых ботинок Сергея. Два года отложенного дивана и машины, которая уже стыдно ездит.
И вот деньги лежат на кухонном столе. Настоящие.
— Серёж, я тут посмотрела, — она старалась говорить спокойно, хотя внутри всё пело. — В Турцию на двоих с хорошим отелем выходит как раз в эту сумму. Если брать на сентябрь, даже останется немного.
— Ага, — кивнул Сергей, не поднимая головы.
Он резал колбасу к ужину. Толстыми кусками. За восемнадцать лет брака Людмила изучила все его привычки. Толстые куски — значит, думает о чём-то неприятном.
— Что случилось?
Сергей отложил нож.
— Мать звонила. Крыша на даче потекла. В большой комнате обои отходят, балка прогнила. Мастера насчитали сто двадцать тысяч. Это минимум.
Людмила медленно положила конверт обратно на стол. Между солонкой и вазочкой с печеньем. Как будто ничего не изменилось.
— Серёж, мы два года копили. Ни разу за восемнадцать лет нормально не отдыхали.
— Я знаю, Люд. Но она же мать. Крыша течёт. Куда я её дену?
***
Людмила тогда ничего не ответила. Легли спать молча. Она лежала, смотрела в потолок и думала, что это несправедливо.
Антонина Павловна действительно одна. И действительно мать. Дача — единственное, что у неё есть. Летом живёт там безвылазно, экономит на квартплате в городе. Куда ей деваться с текущей крышей?
Утром Людмила сама позвонила свекрови.
— Мам, мы дадим на крышу.
— Людочка, золотая ты моя! — запричитала Антонина Павловна. — Я же знаю, вы на отпуск собирали. Но я вам обязательно отдам, вот пенсия повысится…
Людмила понимала, что никакая пенсия не повысится настолько. Но кивнула в трубку и сказала, что всё нормально.
***
Не прошло и недели, как позвонила Катя. Младшая сестра. Голос звенел от счастья.
— Людок, мы с Димой решили пожениться! Хотим нормальную свадьбу — ресторан, платье, всё как у людей. А денег не хватает. Тысяч восемьдесят бы. Мы сами накопили бы, но Дима кредит выплачивает, я на новую работу только устроилась. Мама не поможет, у неё самой ничего нет. А ты у нас всегда такая хозяйственная… Может, отложено что-нибудь?
Людмила почувствовала, как что-то холодное прокатилось по спине.
— Кать, мы на отпуск копили. Два года.
— Я знаю, знаю! Но мы отдадим, честное слово. Это же свадьба. Один раз в жизни.
***
Вечером Людмила пересказала разговор мужу.
— Им нужно восемьдесят, матери сто двадцать. Итого двести, — посчитал Сергей. — На отпуск останется восемьдесят тысяч. В Турцию не хватит.
— Может, не давать Кате?
Людмила представила, как сестра будет расписываться в загсе в обычном платье. Катька с детства мечтала о красивой свадьбе — вырезала картинки из журналов, клеила в тетрадку. Показывала маленькой Людмиле, какой будет невестой.
— Не могу. Она же сестра.
***
Катя приехала в гости. Привезла торт — недорогой, бисквитный, из тех, что берут на распродаже. Тараторила без остановки про ресторан, про платье, про замечательных Диминых родителей.
— А его родители помогают? — спросила Людмила.
— Оплатят фотографа и музыку. Тысяч сорок.
— А ресторан?
— Ресторан мы сами. Вернее, с вашей помощью.
Катя сидела, уплетала торт и выглядела абсолютно счастливой. Будто уже всё решено. Деньги в кармане.
— Кать, а не думали свадьбу попроще сделать? Гостей поменьше позвать?
— Люд, ну как попроще? У Димы родственников куча, у меня тоже. И потом, что люди скажут?
Сергей хмыкнул и вышел на балкон курить.
***
Антонина Павловна позвонила — мастера готовы начинать. Людмила перевела шестьдесят тысяч. Катя попросила аванс на бронь ресторана — ещё сорок. В конверте осталось сто восемьдесят.
Потом свекровь обнаружила гниль в стропилах — ещё сорок. Катя выбрала платье дороже — плюс тридцать пять. Банкетный зал с видом на реку вместо обычного — ещё сорок.
В конверте осталось шестьдесят пять тысяч. Из двухсот восьмидесяти.
Людмила пересчитала трижды. Всё правильно. Двести пятнадцать тысяч ушло чужим людям. За три недели.
Сергей молчал. Ходил на работу, возвращался, ужинал, ложился спать. Смотрел в стену.
— Серёж, ты чего такой? — не выдержала она однажды.
— Люд, ты понимаешь, что они тебя используют? Мать моя, сестра твоя. Потому что знают — ты не откажешь. Потому что ты хорошая.
— И что мне делать? Они же родные.
— Родные люди так себя не ведут. Родные спрашивают, а не требуют. Родные помнят, что у других тоже есть планы и мечты.
Людмила промолчала. Потому что он был прав. И потому что ничего уже нельзя было изменить.
***
Через неделю Сергей вернулся с работы позже обычного. Молча положил на стол распечатку.
— Это что?
— Билет. Анталья, вылет через три недели. На одного.
Людмила посмотрела на бумагу. Посмотрела на мужа.
— А ты?
— Останусь.
— Как это? Мы же вместе хотели.
— Денег на двоих нет. Мать ещё двадцать попросила — на водосток. Я сам перевёл, из своих.
Он сел напротив и взял её за руки. Ладони у него были тёплые и шершавые.
— Ты два года копила, отказывала себе во всём. И почти всё ушло. Не нам — им. Я останусь здесь разгребать. Мать будет звонить, Катька будет просить — я буду отвечать. А ты поезжай. Отдыхай. Хотя бы один из нас должен получить этот отпуск.
Людмила хотела возразить. Хотела сказать, что это неправильно, что она не может одна, что ей будет стыдно.
Но посмотрела в его усталые глаза — и поняла, что спорить бесполезно. Он уже всё решил.
***
Людмила вылетела в Анталью в сентябре. Одна.
В отеле дали номер с видом на море. Балкон выходил прямо на пляж, внизу шумели волны. Она стояла и смотрела на закат, и не верила, что это происходит с ней.
Спустилась на ужин. Шведский стол ломился от еды — рыба, мясо, салаты, фрукты, десерты. Взяла себе тарелку, села за столик.
Одна.
Написала Сергею: «Долетела нормально. Тут красиво. Скучаю».
Он ответил через минуту: «Отдыхай. Я держу оборону».
***
На третий день позвонила Катя.
— Люд, ты где вообще? Я тебе пишу, пишу — не отвечаешь.
— В Турции.
Пауза. Долгая.
— В какой Турции? А деньги?
— Какие деньги, Кать? Я тебе всё отдала. И свекрови тоже. А на остатки улетела.
— Одна, что ли?
— Одна.
— А кто мне тогда за украшение зала заплатит? Мы там ещё договорились на воздушные шары и арку из цветов. Это же мелочь, тысяч пятнадцать всего.
— Кать, у меня больше нет денег.
— Как это нет? А Серёжа попроси.
— Сергей оплатил мне этот билет. На последние.
— Но это же моя свадьба!
— Вот именно, Кать. Твоя свадьба. Не моя.
Людмила нажала отбой. Посидела минуту, глядя на экран. Потом выключила телефон и пошла на пляж.
***
Вечером написала мужу. Про море — тёплое, как парное молоко. Про отель — красивый, с пальмами во дворе. Про чаек, которые кричат под балконом на рассвете. Про то, что скучает. Очень.
Сергей прислал фото. Стоял на даче у свекрови, в рабочей одежде, весь в опилках. Рядом — штабель досок. Подпись: «Мастера схалтурили, переделываю сам. Мать в шоке — говорит, зачем деньги платили, если ты сам умеешь».
Людмила улыбнулась. Написала: «Катька звонила. Просила ещё денег».
«Знаю. Мне тоже звонила. Я сказал, что мы банкроты и живём на макаронах».
«Поверила?»
«Обиделась и бросила трубку. Так что у нас мир и тишина».
***
Свадьба у Кати состоялась. Без арки из живых цветов — обошлись лентами. Судя по фотографиям в социальных сетях, никто этого не заметил. Невеста в дорогом платье, жених в костюме, гости за накрытыми столами, торт в пять ярусов. Всё как у людей.
Людмила смотрела снимки уже дома. Загорелая, отдохнувшая. В новом сарафане, купленном на турецком рынке.
— Обиделась Катя? — спросил Сергей.
— Наверное. Не звонит. Даже на свадьбу не позвала.
— А моя мать?
— Тоже молчит. Говорит, бросил её одну с недоделанной крышей.
— Я ей крышу доделал. Своими руками. Бесплатно.
Людмила обняла его. Прижалась щекой к плечу, вдохнула родной запах.
— Серёж… Спасибо. За всё. За отпуск. За то, что один остался. За оборону.
Он хмыкнул. Погладил её по волосам.
— В следующем году поедем вместе. Будем копить — и никому ни слова. Спросят — скажем, на ремонт откладываем. На свой.
***
Катя позвонила через месяц. Голос бодрый, будто ничего не было.
— Люд, привет! Слушай, мы тут с Димой присмотрели посудомоечную машину. Хорошая, встраиваемая. Не одолжишь тысяч тридцать до зарплаты?
Людмила посмотрела на Сергея. Он стоял у плиты, помешивал что-то в кастрюле. Услышал — и медленно покачал головой.
— Не одолжу, Кать.
— Почему? У тебя же отпуск закончился, опять копить начали небось.
— Начали. На своё.
— Ну Люд, это же посудомойка! Для дома, для семьи. Мы же родные.
— Для твоего дома, Кать. Для твоей семьи.
— Ты чего такая стала? Раньше всегда помогала.
— Раньше я думала, что родные — это те, кто рядом в трудную минуту. А теперь поняла: родные — это те, кто помнит, что у тебя тоже бывают трудные минуты.
Людмила положила трубку. Сергей молча протянул ей кружку с чаем. Горячий, сладкий, с лимоном — как она любит.
Она взяла кружку обеими руками. Отпила глоток.
И поняла — ясно, отчётливо, — что у неё тоже есть семья. Своя. Настоящая. Один человек, который стоит у плиты и варит ей суп. Который отдал последние деньги, чтобы она увидела море. Который остался держать оборону — один против всех.
Эту семью надо беречь.
Даже от родных.
