Нож застыл над огурцом. Из большой комнаты доносилось:
— Ты там был три раза за десять лет! Какое ты имеешь право претендовать на половину?
Валентина Степановна медленно выдохнула и продолжила резать. Её дети — сын Геннадий, приехавший из Москвы, и дочь Светлана из соседнего подъезда — уже второй час делили материнскую дачу. При живой матери. В соседней комнате.
— Я имею право по закону, — отвечал Геннадий. — И вообще, я деньгами помогал на ремонт крыши. Забыла уже?
— Пятнадцать тысяч четыре года назад — это ты называешь помощью?
Валентине Степановне было восемьдесят. Она прожила хорошую жизнь: сорок лет учила детей в начальной школе, похоронила мужа семь лет назад и теперь доживала век в двухкомнатной квартире. Дача досталась от родителей — шесть соток в садовом товариществе «Рассвет». Домик щитовой, но крепкий. Яблони, смородина, грядки. Всё, что осталось от той жизни, когда слово «семья» ещё что-то значило.
— Мама сама решит, кому дачу оставить, — повысил голос Геннадий. — Мам, ты слышишь нас?
Валентина Степановна не ответила. Положила огурец в миску, взяла следующий. Дети совсем не изменились. Светка всегда была хозяйственная, цепкая — в хорошем смысле, если бы не жадность. Генка — разбросанный, амбициозный, уехал в Москву строить карьеру, да так и застрял в какой-то конторе на средней должности. Оба уже за пятьдесят, а всё как маленькие: моё, не твоё, отдай.
— Мам, ты чего молчишь? — Светлана заглянула на кухню. Лицо раскраснелось от спора.
— Салат делаю.
— Мы тут серьёзные вопросы обсуждаем, а ты салат! Скажи Генке, что дача должна мне достаться. Я же рядом живу, я за тобой ухаживаю.
Валентина Степановна подняла глаза. Ухаживаю. Раз в две недели забежать на пятнадцать минут, оставить пакет из «Пятёрочки» — это, значит, ухаживаю.
— Не надо при мне, — сказала она ровно. — Помру — делите.
— Ну мам, что ты такое говоришь! — Светлана изобразила обиду. — Мы просто хотим заранее всё решить, чтобы потом проблем не было.
— Проблем у вас и так хватает. Иди. Договаривайтесь.
Геннадий остался ночевать. Утром Валентина Степановна накрыла стол: творог, хлеб, масло, каша овсяная.
— Мам, а колбасы нет? — Геннадий оглядел стол с таким видом, будто ему подсунули тюремную пайку.
— Колбасу не ем. Вредно.
— Ну хотя бы сыр.
— В холодильнике плавленый.
Геннадий достал сырок, повертел в руках с брезгливым недоумением.
— Мам, ты совсем на себе экономишь? Я же тебе денег присылаю. Можно нормальные продукты покупать.
— Я нормальные и покупаю.
В дверь позвонили.
На пороге стоял Николай Петрович — сосед по даче. Шестьдесят два года, крепкий, руки большие, рабочие. В руках — тяжёлый пакет.
— Здравствуй, Валя. Я тут яблок привёз. Антоновка в этом году уродилась — страсть. Тебе набрал, килограмма три будет.
— Спасибо, Коля. Заходи, чаю попьём.
— Не, я на минуту. Хотел сказать: крышу твою посмотрел. Конёк просел, надо подправить до холодов. В субботу приеду, займусь.
— Коля, сколько можно. Я тебе и так должна.
— Ничего ты не должна, — он махнул рукой. — Соседи мы. Так заведено.
Ушёл. Светлана — она как раз явилась с контейнером котлет из кулинарии — сразу сунула нос в пакет.
— А чего это он расщедрился?
— Просто так. По-соседски.
— Просто так никто ничего не делает. — Светлана прищурилась. — Он к твоей даче не приглядывается?
— Света, ты что несёшь? — Валентина Степановна даже голос повысила, чего с ней редко случалось. — Коля мне помогает уже десять лет. Ещё при отце начал, когда у того спина отказала.
— Мам, порядочных людей не бывает, когда речь идёт о недвижимости, — Светлана произнесла это тоном эксперта.
Валентина Степановна ничего не ответила. Только посмотрела на дочь долгим взглядом — тем самым, учительским, от которого когда-то первоклашки переставали шуметь.
Геннадий уезжал на следующий день. Перед такси снова завёл разговор:
— Мам, ты подумай. Если продать — хорошие деньги можно выручить. Земля там в цене.
— Геннадий. — Валентина Степановна смотрела на сына, и в груди было пусто и холодно. — Николай Петрович возит меня к врачам уже семь лет. Каждый месяц. Иногда два раза. В поликлинику, на УЗИ, к кардиологу, куда скажут. Ты хоть раз предложил отвезти?
— Ну мам, я же в Москве, как я могу…
— А Светлана в соседнем подъезде. Тоже ни разу. Коля приезжает, сажает меня в машину, ждёт в коридоре, потом везёт домой. И ничего не берёт.
— Может, он на что-то рассчитывает.
— А может, он просто человек.
Такси просигналило. Геннадий чмокнул мать в щёку — быстро, формально — и уехал.
Прошёл месяц. Светлана заходила, как обычно: продукты, лекарства, как дела. И каждый раз:
— Мам, ты решила что-нибудь?
— Решила.
— И что?
— Узнаешь.
Валентина Степановна действительно решила. Неделю назад ездила к нотариусу. Николай Петрович отвёз, как обычно, — сам даже не спрашивал зачем, просто сказала «надо в центр» — и повёз.
Нотариус, молодая женщина в строгих очках, внимательно выслушала и оформила договор дарения.
— Вы понимаете, что дарственная вступает в силу с момента государственной регистрации? Это не завещание, отменить будет крайне сложно.
— Понимаю.
— У вас ведь есть дети. Они могут попытаться оспорить сделку, ссылаясь на вашу недееспособность или на то, что вы действовали под давлением.
— Пусть попробуют.
На обратном пути, уже у подъезда, Валентина Степановна сказала:
— Коля, останови на минуту.
Он остановил, посмотрел вопросительно.
— Я тебе дачу подарила. Документы оформила.
Николай Петрович так вцепился в руль, что костяшки побелели.
— Валя… Ты что? Зачем? Я ведь не для этого…
— Знаю, что не для этого. Потому и отдаю.
— А дети?
— А дети пусть сами. Они месяц делят то, что им не принадлежит. Теперь точно не принадлежит.
Он молчал, смотрел в лобовое стекло. Потом тихо сказал:
— Я не заслужил.
— Заслужил. Больше, чем они.
Светлана узнала через неделю. Позвонила знакомая из садового товарищества — председатель видела документы на регистрации, шепнула кому-то, пошло-поехало.
Светлана примчалась без звонка.
— Мам, это правда?
— Правда.
— Ты… Ты отдала нашу дачу чужому человеку?!
— Он мне не чужой.
Светлана схватилась за телефон, набрала брата. Геннадий приехал ночным поездом.
— Мам, как ты могла?! — Он ходил по комнате, размахивал руками. — Это же семейная дача! Там дед с бабкой всё своими руками строили!
— Вот именно — дед с бабкой. А вы что там построили?
— Это незаконно! Я юриста найду, мы оспорим!
— Оспаривай. Время потратишь.
Юриста Геннадий нашёл. Московского, с хорошими отзывами. Тот взял пятьдесят тысяч за консультацию, изучил документы и сказал:
— Всё оформлено грамотно. Оспорить можно только через признание дарителя недееспособным на момент сделки или через доказательство, что она действовала под давлением или в состоянии заблуждения. У вас есть основания?
— Ей восемьдесят лет!
— Возраст не является основанием для признания недееспособности. Нужна психиатрическая экспертиза, медицинская история. У вашей матери есть диагнозы, влияющие на способность понимать значение своих действий?
Диагнозов не было. Валентина Степановна всю жизнь отличалась ясным умом.
Геннадий уехал в Москву, проклиная всё на свете.
Светлана пошла другим путём — явилась к Николаю Петровичу.
— Продайте нам дачу.
— За сколько?
Она назвала сумму — меньше половины рыночной.
Николай Петрович усмехнулся, но не зло — скорее устало.
— Это несерьёзно. Хотите — давайте по рыночной цене. Закажу оценку у лицензированного оценщика, сделаем всё официально.
Светлана прикинула в уме. Рыночная цена — земля в том районе выросла втрое за последние годы — была такой, что они с Геннадием не потянули бы даже вдвоём, даже в кредит.
Думали неделю. Потом Геннадий позвонил:
— Дорого. Не связывайся.
Николай Петрович переоформил документы, заплатил налог на дарение и взялся за дело. Снёс старый щитовой домик, поставил новый — из бруса, с утеплением. Баню срубил. Беседку.
Валентина Степановна приезжала иногда — посмотреть, посидеть на лавочке у грядок. Николай Петрович встречал её как хозяйку.
— Красиво стало, Коля.
— Это теперь мой дом. Настоящий. Первый в жизни настоящий дом. — Он помолчал. — Спасибо тебе, Валя.
Дети навещали редко. Геннадий — два раза в год, на день рождения и перед Новым годом. Светлана забегала раз в две недели, но отношения стали сухие, деловые. Продукты, лекарства, как давление, до свидания.
— Мам, ты понимаешь, что из-за твоего поступка мы потеряли большие деньги? — говорила Светлана время от времени.
— Вы ничего не потеряли. У вас этого не было.
— Было бы. Если бы ты нормально поступила.
— Я нормально и поступила. Отдала тому, кто это заслужил.
Светлана уходила, хлопнув дверью.
Николай Петрович приходил каждое воскресенье. Приносил яблоки — из того сада, где теперь росли молодые деревья, которые он сам и посадил. Приносил мёд от соседа-пасечника. Иногда — домашнюю тушёнку, которую делала его сестра в деревне.
— Коля, ну куда мне столько, одна не съем.
— Соседям отнеси. Или детям.
— Дети не возьмут.
Они пили чай на кухне, говорили о разном. О погоде, о ценах, о здоровье. О детях Валентина Степановна не заговаривала. Николай Петрович не спрашивал.
Однажды он всё-таки спросил:
— Не жалеешь?
— О чём?
— Что дачу мне отдала.
— Нет. Ни дня не пожалела.
— А они обижаются.
— Они не обижаются, Коля. Они злятся. Это разное.
— Какая разница?
Валентина Степановна отставила чашку, посмотрела в окно.
— Обижаются, когда любят. А злятся, когда считают убытки.
Валентина Степановна умерла через три года. Тихо, во сне, как и хотела. Светлана нашла её утром — пришла занести кефир.
Похороны организовывали дети. Геннадий взял на себя расходы — всё-таки сын, положено. Светлана занялась поминками: столовая, кафе, меню.
На кладбище пришли немногие. Пара бывших коллег из школы, несколько соседей, троюродная сестра из области. И Николай Петрович — в чёрном костюме, который сидел на нём неловко, топорщился на плечах. Видно, одолжил у кого-то.
Гроб опустили. Священник прочитал молитву. Застучала земля о крышку.
Светлана стояла у края могилы и смотрела на табличку. Думала о том, что надо заказать памятник, и прикидывала, сколько это будет стоить.
— Надо памятник ставить, — сказал Геннадий рядом. Руки в карманах пальто.
— Закажем. На троих раскидаем.
— На каких троих?
— Ты, я и этот. Николай. Он же теперь вроде как родственник, раз дачу получил.
— Я с ним скидываться не буду.
— Тогда пополам.
Николай Петрович стоял чуть в стороне. Слёзы текли по его лицу — не напоказ, не громко, просто текли, и он вытирал их ладонью, как ребёнок.
Геннадий покосился на него и хмыкнул.
— Артист.
— Ага, — согласилась Светлана.
Они ушли первыми. До поминок два часа, надо переодеться.
Николай Петрович остался. Постоял у свежего холмика, потом опустился на корточки. Достал из кармана яблоко — маленькое, красно-жёлтое — и положил на землю.
— Вот, Валя. Антоновка в этом году не задалась, а ранетки хорошие вышли. Сладкие. Ты же любила ранетки, помнишь, сама говорила…
Голос сорвался. Он замолчал, провёл ладонью по земле, будто погладил.
Потом поднялся и медленно пошёл к выходу.
На поминках его не было.
