Я поставила на стол торт. Небольшой, с одной розовой свечкой посередине. Семь лет — не круглая дата, но я все равно испекла. Весь день провела на кухне, пока он, Владимир, разбирал бумаги в кабинете. Теперь ждала. В новом платье, которое купила месяц назад и прятала в шкафу. Смешное, слишком нарядное для дома.
Он вошел в столовую, смартфон в руке. Взгляд мелькнул по торту, по свечке, по мне. Задержался на секунду. Потом он откашлялся.
— Зачем это все? — спросил он не глядя, пролистывая что-то на экране.
— Сегодня ведь… — я запнулась. — Семь лет как мы вместе.
— Знаю, что семь. Свечку-то зачем? Детский сад. И платье новое? Деньги лишние появились, раз ты их на ерунду тратишь?
Горло сжало. Я потупила взгляд, разглядывая узор на скатерти. Купила на свою премию. Но говорить это вслух уже не хотелось.
— Я думала, отметим, — тихо сказала я. — Можно и без ресторана. Просто дома.
Он глубоко вздохнул, отложил телефон. Подошел к окну, спиной ко мне.
— Вот что, Лена. Давай без этого. Мы взрослые люди. У нас ипотека, кредит на машину, маме твоей доплачиваем, потому что ее пенсии не хватает. Не до глупостей. И вообще, скоро 14 февраля. Только не жди от меня подарков и роз. Мы не будем праздновать 14 февраля, это не наш праздник, — резко сказал муж, поворачиваясь ко мне. — Это коммерческая ерунда для девочек. Мы с тобой не девочка и мальчик. У нас семья, обязанности, проблемы. И отмечать нужно дела, а не бумажные даты в календаре. Понятно?
Я смотрела на него. На его новый, дорогой халат. На перстень на руке, подаренный его отцом. На холодное, привычно-уставшее лицо. Понятно. Все было крайне понятно. Праздник — это глупость. Радость — лишняя трата. Чувства — для тех, у кого нет кредитов.
— Понятно, — кивнула я. Голос не дрогнул. — Тогда я уберу торт. Не будем тратить время на ерунду.
Я взяла тарелку со свечкой. Руки не дрожали.
На следующий день я поехала на дачу. Та самая дача, неожиданное наследство от дальней родственницы, на которую Владимир только брезгливо морщился. «Твои проблемы», — говорил он. Шесть соток, старый домик с покосившейся верандой, яблони. Он видел в этом только траты и хлопоты. Я видела спасение.
Ключ скрипнул в замке. В доме пахло пылью, прошлым летом и тишиной. Я открыла окна. Свежий мартовский воздух ворвался внутрь, смешавшись с запахом старого дерева. Я села на ступеньки веранды и просто сидела. Не нужно было готовить ужин, думать о счетах, гадать, как сказать, что мне снова нужны деньги на мамины лекарства. Здесь не было ипотеки, кредита на машину и осуждающего взгляда Владимира. Здесь была только я и шум ветра в голых ветках.
Я начала приезжать каждые выходные. Убирала хлам, выметала паутину. Однажды сосед, дед Николай, увидел меня через забор.
— Хозяева объявились? — крикнул он.
— Да я, можно сказать, хозяйка, — ответила я.
— Одна будешь тут хозяйничать? Мужика-то нет?
— Пока нет, сказала я и неожиданно для себя добавила, а может, и не надо.
Дед Николай хмыкнул.
— И правильно. Свой угол — своя воля. Помочь с забором надо? Вижу, у тебя там одна доска висит.
Так у меня появился первый разговор, не связанный с долгами или обязанностями. Мы с дедом Николаем починили забор. Он рассказывал про свою жизнь, про то, как вырастил здесь троих детей. Я слушала и чувствовала, как что-то внутри оттаивает.
Вернувшись в городскую квартиру в воскресенье вечером, я наткнулась на Владимира. Он проверял какие-то банковские выписки.
— Опять на своем огороде ковырялась? — спросил он, не отрываясь от бумаг. — Как будто дел других нет.
— Это не огород, — ответила я спокойно. — Это мой дом.
Он фыркнул, но ничего не сказал. И в этот раз его равнодушие не ранило. У меня было место, куда оно не доставало.
Эта поездка давала странное ощущение. Будто в груди появлялась легкая, неуловимая пустота, в которую постепенно проникал свет. В усталости в мышцах после уборки. В первом костре из сухих веток, который я развела на участке. В том, что я сама решила, какую краску купить для ставень. Я начала чувствовать почву под ногами. Свою, а не общую.
А потом случился звонок. В среду вечером. Владимир взял трубку, его лицо стало напряженным.
— Да, пап. Понял. Конечно. Обсудим.
Он положил телефон и обернулся ко мне. В его глазах читалась привычная досада, смешанная с решимостью.
— У отца проблемы. Нужна крупная сумма. Я договорился, мы перезаложим квартиру, возьмем кредит. Он потом вернет.
Воздух словно выбили из меня.
— Перезаложим нашу квартиру? — переспросила я, не веря ушам. — У нас уже два неподъемных кредита! Владимир, мы едва тянем!
— Это отец! — его голос зазвенел от раздражения. — Он нам помог! Это вопрос семьи, долга! Ты никогда этого не понимала!
Во мне что-то переломилось. Не с грохотом, а с тихим, окончательным щелчком.
— Я понимаю, что мы живем не своей жизнью, — сказала я тихо, но так, что он замер. — Мы живем по указке твоего отца. Квартиру купили не там и не ту, что хотели, а ту, что он одобрил. Машину взяли, потому что «не к лицу» старая. Мы похоронили себя в долгах ради его представлений об успехе. А где мы? Где наши «хотим»? Их нет. Потому что они — глупость. Чувства — глупость. Праздник — глупость. Остались только счета и долг. Перед ним. Перед банком. Перед кем угодно, только не друг перед другом.
Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза. Казалось, он впервые меня видит.
— Ты… ты не понимаешь ответственности, — выдавил он.
— Я понимаю. Я несу ответственность за свою мать. За свою половину ипотеки. За свои решения. А ты несешь ответственность за амбиции своего отца. Разница есть.
Я пошла в спальню, достала с антресолей старую спортивную сумку. Начала складывать вещи. Не все. Только самое необходимое.
— Что ты делаешь? — он появился в дверях.
— Уезжаю. На дачу. Надолго.
— Ты бросаешь меня? Из-за денег? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление.
Я обернулась к нему, держа в руках свитер.
— Не из-за денег. Из-за того, что за этими деньгами меня давно нет. Тебе не жена нужна. Тебе соучастник по кредитам. Я больше не могу быть тенью в твоем «взрослом» мире, где нет места ничему живому. Мне нужно дышать.
Он ничего не ответил. Просто стоял и смотрел, как я застегиваю сумку. Я прошла мимо него в прихожую, надела пальто.
— Я не даю согласия на перезалог квартиры, — сказала я уже у двери. — И подписывать ничего не буду. Решай свои проблемы с отцом сам. Как взрослый мужчина.
Я вышла. Лифт ехал молча. На улице шел холодный мартовский дождь. Я села в машину, завела мотор и поехала. В ту самую «развалюху», которая оказалась крепче и надежнее всех наших общих планов.
Сила пришла не сразу. Сначала была пустота. Потом страх. А потом — странное, непривычное спокойствие. Я проснулась в тишине, которую не нарушал ни звонок банка, ни упреки Владимира, ни гул большого города за окном. Я сама решила, что буду есть на завтрак. Сама пошла в деревенский магазин за краской для забора. Сама разожгла печку. Каждое маленькое «я решила» было кирпичиком в новом фундаменте. Фундаменте себя.
Прошло две недели. Он не звонил. Иногда я ловила себя на мысли, что жду. Потом переставала. Я красила забор, обрезала старые ветки, пилила дрова с дедом Николаем. Жизнь обретала простые, четкие очертания. И они меня устраивали.
Однажды вечером, когда я уже зажигала лампу, на улице залаяли собаки. Потом послышался звук машины. Не моего старенького автомобиля. Я выглянула в окно. На краю участка, у калитки, стояла знакомая иномарка. Дверь открылась, и вышел Владимир.
Он выглядел не так, как обычно. Без дорогого пальто, в простой куртке. Он стоял и смотрел на дом, на дымок из трубы, на покрашенные мною ставни. Потом медленно пошел к калитке.
Я вышла на веранду. Остановилась на верхней ступеньке.
Он дошел до забора и остановился. Между нами было пять метров и весь наш разрушенный мир.
— Забор покрасила, — сказал он глупо.
— Да, — ответила я. — Помог сосед.
Он кивнул. Помолчал.
— Я… отказал отцу. Сказал, что не могу брать новый кредит. Что мы на грани.
Я ждала, сложив руки на груди.
— Он назвал меня неудачником. Сказал, что я все испортил. Семью, дело, жизнь. И ушел.
Он поднял на меня глаза. В них не было привычной спеси или усталости. Была растерянность. И усталость другого рода — от падения.
— А я потом… сел в машину и просто поехал. Без цели. И приехал сюда.
— Зачем? — спросила я.
— Не знаю. Наверное, чтобы увидеть, куда ты сбежала. И увидел… — он обвел взглядом дом, участок, меня рядом с потемневшего неба. — Увидел дом. Настоящий. А наша квартира… это просто красивая коробка. С долгами вместо воздуха.
Он опустил голову, потом снова посмотрел на меня.
— Я был неправ. Во всем. Не только про праздники. Я перепутал важное с навязанным. И потерял тебя где-то на этой дороге.
Я не двигалась. Внутри боролись два чувства — привычная жалость к нему и новое, твердое чувство самосохранения.
— Что теперь, Владимир? — спросила я. — Ты приехал забирать меня обратно в эту коробку?
— Нет, — быстро сказал он. — Я приехал… просить разрешения. Посидеть тут. На твоей веранде. Если, конечно, ты не против. Просто посидеть.
Это было не то, чего я ожидала. Ни уговоров, ни скандала, ни показных обещаний. Просьба. Неуверенная, робкая.
Я посмотрела на старые ступени, на пустую скамейку рядом.
— Ладно, — сказала я. — Садись.
Он осторожно открыл калитку, прошел через двор и сел на дальний конец скамейки. Я осталась стоять на ступеньке, прислонившись к косяку.
Воцарилась тишина между нами, но она не была враждебной. Она была наполнена шорохом сухих листьев и далеким криком птицы.
— Знаешь, начал он, глядя перед собой, я сегодня по дороге заехал в наш старый район. В тот двор, где мы с тобой познакомились. Лавочка все та же стоит. Я сел на нее. И вспомнил, как ты тогда сказала, что ненавидишь розы. Что они безвкусные. А я тогда подумал — какая странная. Все девушки любят розы. А ты — нет.
Он замолчал.
— И я все эти годы старался быть «не странным». Правильным. Как все. Как того ждали. А ты… ты всегда была собой. И я за это… за это тебя не любил. Я этим даже не восхищался. Я этого просто не видел. Потому что смотрел не на тебя. Я смотрел туда, куда, как мне казалось, нужно.
Слова висели в холодном воздухе, простые и тяжелые.
— Теперь-то ты куда смотришь? — спросила я.
Он медленно повернул голову ко мне.
— Сейчас? Смотрю на тебя. И на этот дом. И пытаюсь понять, как начать сначала. Если… если у меня еще есть на это право.
Я вздохнула. В груди было пусто и светло. Как в этой дачной тишине после долгого дождя.
— Право — не дают. Его берут. И доказывают каждый день. Не словами. Делами. Мелкими, незаметными. скажем, приехать и просто попроситься на скамейку. Это уже начало.
Он кивнул, усвоив.
— А что дальше? — спросил он тихо.
— Не знаю, — честно сказала я. — Я сама только учусь. Учусь слушать тишину. Делать то, что хочу. Не торопиться. Может, и тебе стоит сначала этому научиться. Один. А потом, может быть… потом посмотрим.
Он долго смотрел на свои руки. Потом поднялся.
— внушительный, я поеду. Один. Учиться.
— Удачи, — сказала я просто.
Он кивнул, повернулся и пошел к машине. Не оглядываясь. Не прося больше ничего.
Я смотрела, как задние огни тают в сумерках. Потом вернулась в дом, закрыла дверь. Затопила печь. Села в старое кресло и открыла книгу, которую давно хотела дочитать. Впервые за семь лет мне не было ни больно, ни страшно, ни обидно. Было тихо. И в этой тишине рождалось что-то новое. Незнакомое. Свое.
