Коробка с ноутбуком была такая большая, что Лида обхватила её обеими руками, прижав к животу, — и всё равно едва удерживала. Светлана остановилась посреди торгового центра, чуть не выронив стаканчик с кофе.
У стойки выдачи заказов стояла Лида. Та самая Лида, у которой вечно не было денег даже на лишнюю чашку капучино. Которая семь лет ходила в одной и той же серой куртке, потерявшей вид ещё при Медведеве, и с телефоном, экран которого напоминал паутину после удара кирпичом.
— Лидка? — окликнула Светлана, подходя ближе. — Ты что, банк ограбила?
Лида обернулась. В её взгляде не было привычной загнанности. Наоборот — там плясали какие-то совершенно незнакомые, озорные чертики.
— Привет, Свет. — Она улыбнулась, перехватывая коробку поудобнее. — Нет, не банк. Просто купила.
— Купила? — Светлана перевела взгляд на логотип. — Это же тысяч восемьдесят, не меньше. Ты же говорила, что у тебя до зарплаты двести рублей осталось.
— На карте — да, — кивнула Лида. — А это наличка. Слушай, ты сейчас занята? Поехали ко мне.
— К родителям? — удивилась Светлана. Лида жила с мамой и отцом в тесной двушке и гостей никогда не звала — стеснялась вечных скандалов и запаха корвалола.
— Нет, — Лида хитро прищурилась. — Ко мне. В мою квартиру.
Светлана сидела на табуретке посреди кухни, где пахло свежей краской и дешёвым, но крепким чаем. Квартира была на самом краю города, в новостройке, вокруг которой ещё громоздились горы строительного мусора. Однушка. Пустая, гулкая, но — своя.
— Без ипотеки? — в пятый раз переспросила Светлана, разглядывая единственную чашку на столе — свою. Лида пила из стеклянной банки из-под огурцов.
— Без. Всё до копейки. Два девятьсот.
— Откуда? — Светлана наконец задала главный вопрос. — Ты же провизор. У вас зарплаты — слёзы. Ты семь лет жаловалась, что денег нет!
Лида спрыгнула с подоконника, подошла к рюкзаку, валявшемуся в углу, и достала оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.
— Знаешь, Свет, у нас в семье всегда говорили: «Мы — одна команда». Всё в общий котёл. Мама так завела, когда я только устроилась в аптеку. Девятнадцать лет мне было. Принесла первую зарплату — двадцать восемь тысяч. Гордая такая. — Лида усмехнулась, но глаза остались холодными. — А мама говорит: «Двадцать давай сюда. Ты с нами живёшь, ешь, свет жжёшь. Это справедливо».
Светлана кивнула. Ну, логично. Родители не миллионеры, помогать надо.
— Я отдавала, — продолжила Лида. — Оставляла себе восемь тысяч. На проезд, на обед — булочку с кефиром. Всё. Никаких кино, никаких кафе. Думала — так надо. Потом стала зарабатывать больше. Ночные смены брала, подработки. Выходило сорок. Мама сказала: «Давай двадцать пять. Алинке репетиторы нужны, ЕГЭ на носу».
Светлана вспомнила Алину — младшую сестру Лиды. Румяная, весёлая, вечно в обновках.
— И ты давала?
— Давала. Алина же учится. У неё — перспективы. А я — так, обслуга. — Лида разгладила лист на колене. — Алина поступила на бюджет. Мать радовалась как ребёнок. Только Алина работать не пошла. Ни на первом курсе, ни на втором. Зачем? Она же учится. Ей надо отдыхать, ей надо на фитнес, ей надо в Турцию с подружками, потому что «все едут».
— И кто платил? — догадалась Светлана.
— Общий котёл, — Лида ткнула пальцем в воздух. — То есть я. Родители свои шестьдесят тысяч на двоих тратили под ноль на еду и коммуналку. А все Алинкины хотелки — мои деньги. Я как-то села и посчитала… За первые семь лет я отдала в семью больше полутора миллионов. Полтора миллиона, Свет. Алина за это время не принесла ни копейки.
Светлана присвистнула.
— А когда я спросила маму: «Мам, а Алинка когда начнёт вкладываться?» — знаешь, что она ответила? — Лида посмотрела на подругу, и в этом взгляде было столько застарелой боли, что Светлане стало не по себе. — Она сказала: «Тебе что, жалко для родной сестры? У неё сейчас лучшие годы, пусть поживёт. Успеет ещё наработаться».
Лида замолчала, наливая кипяток в свою банку. За окном шумела стройка, кто-то визгливо ругался на парковке.
— И когда ты решила всё поменять?
— В двадцать пять, — ответила Лида. — Я просто поняла, что я для них не дочь. Я — банкомат. Функция. Я сказала маме, что мне урезали часы. Стала приносить пятнадцать. Мама ворчала, но зарплатные листки проверять не лезла. А я начала откладывать. Жёстко, Свет. Каждую копейку. Ты помнишь, я к тебе на день рождения не пришла три года назад? Сказала, что заболела.
— Помню. Обиделась тогда страшно.
— У меня просто не было денег на подарок. Вообще. Я откладывала всё, что могла утаить. Ходила пешком четыре километра до аптеки, чтобы не тратиться на маршрутку. Ела гречку без масла. Зато счёт на вкладе рос.
— А Алина?
— Алина закончила университет, устроилась в фармкомпанию. Медицинским представителем. Зарплата — шестьдесят пять со старта. И что ты думаешь? Мама с неё ни рубля не взяла. «Ей надо встать на ноги, ей надо одеваться прилично для работы». Алина сняла квартиру с подружкой, жила в своё удовольствие. А я продолжала платить «налог на жизнь».
Светлана покачала головой.
— Самое смешное было перед Алининой свадьбой, — вдруг засмеялась Лида, и смех этот был сухим, как шелест старых газет. — Мама пришла ко мне в комнату, села на кровать и говорит: «Надо помочь сестре. Платье, ресторан. Дай сто тысяч».
— А ты?
— А я сказала: «Нет». У меня на счету тогда уже два миллиона лежало. Но я сказала: «Нет денег». Мать кричала, что я скупая, что коплю под подушкой, что я жадная старая дева. Отец тогда впервые голос подал: «Лида, ты стала чёрствая». А я дала тридцать тысяч — сказала, последние, — и всё.
— И как ты купила эту? — Светлана обвела рукой пустые стены.
— Молча. Нашла однушку на котловане, ждала два года, пока достроят. Всё это время жила с ними, терпела. Мать ремонт затеяла в ванной, требовала, чтобы я оплатила. «Ты же тут живёшь, вот и плати». А я уже ключи в управляющей компании получала.
Лида встала, подошла к окну. Солнце садилось, заливая кухню тревожным оранжевым светом.
— Вчера переехала. Вещи собрала, пока родители на даче были. Оставила на столе письмо и таблицу.
— Таблицу?
— Бухгалтерию. Два столбца. Слева — сколько я отдала в семью за двенадцать лет. Два миллиона шестьсот тысяч. Справа — сколько семья потратила на меня. Еда, стиральный порошок, электричество. Я всё считала, Свет. Честно, даже с запасом округляла в их пользу. Вышло четыреста восемьдесят тысяч.
Светлана быстро прикинула в уме.
— Разница — больше двух миллионов.
— Два миллиона сто двадцать, если точно. Я так и написала внизу: «Это мой подарок семье. Безвозмездно. Но аттракцион щедрости закрыт».
— И что? Звонили?
Лида достала телефон, провела пальцем по экрану.
— Четырнадцать пропущенных от мамы. Два от папы. И сообщение от Алины.
— Что пишет?
— «Ты что, больная? Мама валерьянку пьёт». Я ей ответила: «Посмотри таблицу». Молчит пока. Видимо, переваривает цифры.
Прошло три месяца. Светлана снова приехала к Лиде — теперь уже на новоселье. В квартире появилась кое-какая мебель: диван, шкаф, стол. Всё простое, из ДСП, но пахло не бедностью, а свободой.
Лида накрывала на стол. Салат, нарезка, горячее. Всё как у людей. Она немного поправилась, исчезла серая тень с лица. Даже волосы покрасила — в тёплый каштановый.
Звонок в дверь заставил обеих вздрогнуть.
— Ты кого-то ждёшь? — шепотом спросила Светлана.
— Нет.
Лида подошла к двери, посмотрела в глазок. Плечи напряглись. Она медленно повернула замок.
На пороге стояла мать. В старом пальто, с пакетом в руках. Она постарела за эти месяцы, как-то ссутулилась. Оглядела коридор, светлые обои, вешалку с Лидиной курткой — новой, ярко-синей.
— Здравствуй, — буркнула мать, не переступая порог.
— Здравствуй, мам. Зайдёшь?
Мать шагнула внутрь, но разуваться не стала. Прошла в комнату, озираясь, как в музее. Потрогала спинку дивана.
— Сама купила?
— Сама.
— И квартиру сама?
— Сама.
Мать помолчала, теребя ручки пакета.
— Отец узнал адрес. Через знакомого в МФЦ. Мы думали… ты к мужику ушла. А ты, значит, вот так.
— Вот так, мам.
— Алина звонила? — вдруг спросила мать.
— Нет. Перевела пятьдесят тысяч вчера. Молча.
Брови матери поползли вверх.
— Пятьдесят? С ума сошла… У них ипотека, им самим нужно.
— Видимо, решила долг вернуть. Частично.
Мать вздохнула тяжело, с надрывом. Села на краешек дивана, всё так же не снимая пальто.
— Мы тебя растили, Лида. Мы тебе всё отдавали. А ты нам счёт выставила. Как в магазине.
Лида прислонилась к дверному косяку. В её позе не было ни агрессии, ни желания оправдываться. Только усталость — давняя, глубокая, въевшаяся в кости.
— Я не выставляла счёт, мам. Я просто показала баланс. Вы говорили, что в семье всё общее. Но почему-то общее было только моё. А ваше и Алинино — это было ваше. Я устала быть ресурсом. Я просто хочу жить.
Мать подняла на неё глаза. В них стояли слёзы — те самые, которыми она годами добивалась своего, заставляя старшую дочь чувствовать вину. Но сейчас они не сработали. Лида смотрела спокойно.
— Ты жестокая стала, — прошептала мать. — Чужая.
— Я взрослая стала, мам. Наконец-то.
Мать посидела ещё минуту, потом резко встала.
— Ладно. Живи. Раз такая умная.
Она пошла к двери. У порога остановилась, полезла в пакет. Достала банку с солёными огурцами — отец закатывал их каждое лето.
— На вот. Отец передал. Сказал — ты любишь.
Поставила банку на тумбочку и вышла, гулко хлопнув железной дверью.
Светлана и Лида сидели на кухне. Банка с огурцами стояла посередине стола — как странный трофей перемирия.
— Будешь? — кивнула на неё Лида.
— Буду, — ответила Светлана. — Огурцы у твоего бати всегда были отменные.
Они хрустели огурцами, глядя в темнеющее окно. Там, внизу, загорались огни города, в котором каждый выживал как мог.
— Знаешь, — вдруг сказала Лида, крутя в руках новую кружку с нарисованным котиком. — Я сегодня проснулась в семь утра. Тишина. Никто не гремит кастрюлями, не орёт телевизор. Зашла на кухню, налила кофе. И никто — слышишь? — никто не смотрит мне в рот и не считает, сколько ложек сахара я положила.
Она сделала глоток и улыбнулась — настоящей улыбкой, от которой вокруг глаз собираются тёплые лучики.
— Стоило оно того? — тихо спросила Светлана, хотя уже знала ответ.
Лида посмотрела на неё, и в этом взгляде было столько спокойной, уверенной силы, что Светлане даже стало немного завидно.
— Стоило, Свет. Ещё как стоило. Жаль только, что за потерянные годы чек не выпишешь. Но ничего. Я себе новые заработаю. И они будут — только мои.
Она подмигнула подруге и потянулась за очередным огурцом.
— Слушай, а давай эти огурцы в оливье покрошим? — предложила Светлана. — У меня колбаса с собой есть. Отпразднуем.
— Давай, — легко согласилась Лида. — Только майонеза нет.
— Так сбегаем! Тут магазин внизу, я видела.
— Сиди. — Лида махнула рукой, доставая телефон. — Я доставку закажу. Я теперь могу себе это позволить.
И они рассмеялись — громко, заливисто, на всю пустую, гулкую, но такую наконец-то свою квартиру, где больше не было места чужим долгам и навязанной вине.
