Серая папка, перетянутая аптечной резинкой, лежала в шкафу двадцать лет. Людмила видела её каждый раз, когда доставала постельное бельё, но никогда не спрашивала, что внутри. Муж складывал туда какие-то бумажки после каждой поездки на дачу, и она давно перестала обращать на это внимание.
В субботу утром, когда Николай только вернулся с рынка, зазвонил телефон.
— Коля, тебя, — Людмила протянула трубку мужу. — Галина.
Николай вытер руки о полотенце. Людмила продолжала разбирать пакеты — помидоры, огурцы, зелень, творог у проверенной бабушки брали, — но прислушивалась. Галина звонила редко, в основном на дни рождения, и то через раз забывала.
— Да. Понял. Когда? В следующую субботу? Хорошо, буду.
Он положил трубку и сел на табуретку. Лицо стало каким-то незнакомым — не злым, не расстроенным, а словно окаменевшим.
— Что случилось? — Людмила убрала творог в холодильник.
— Сёстры хотят дачу продать. Приедут в субботу, оценщика какого-то привезут.
Людмила замерла с пакетом сметаны в руке.
— Какую дачу? Вашу?
— Ну а какую ещё. Родительскую.
— Так она же на тебе оформлена.
— На мне. Но по закону они тоже наследники. Мы тогда, после мамы, просто так договорились — кто пользуется, тот и оформляет. Сёстры отмахнулись, им не до дачи было.
Людмила поставила сметану на стол и села напротив мужа.
— Коля, это двадцать лет назад было. Они за двадцать лет там ни разу не появились.
— Вот именно, — кивнул он. — А теперь, видишь, появились. Тамарин муж, оказывается, юрист. Выяснил, что наследственные доли не были надлежащим образом оформлены в установленный законом срок, что даёт основания для восстановления срока принятия наследства. Теперь они хотят свою часть.
Он помолчал и добавил тихо:
— Я этого ждал. Давно ждал.
***
Людмила помнила эту дачу с первого дня, как они с Николаем поженились. Тридцать два года назад, она ещё совсем молодая, а дача уже тогда требовала ремонта. Свекровь, Зинаида Петровна, царствие ей небесное, всё приговаривала: «Колька, ты у меня хозяйственный, не то что сёстры твои».
Галина жила в Твери, работала бухгалтером, потом вышла замуж за военного и ездила с ним по гарнизонам. Тамара осела в Москве, занималась торговлей, потом ушла в риелторы. Обе приезжали к матери на праздники, привозили конфеты и колбасу, сидели полдня и уезжали.
А Николай — каждые выходные на дачу. Людмила сначала с ним, потом, когда дети пошли, реже. А он всё равно ездил. То забор подгнил, то крыша потекла, то яблоню надо обрезать, то теплицу поставить.
— Коль, может, хватит уже? — спрашивала она иногда. — Отдохни ты от этой дачи.
— Мать попросила присмотреть, — отвечал он. — Как я брошу?
Свекровь умерла двадцать лет назад. Николай продолжал ездить.
***
В назначенную субботу Галина приехала на такси, Тамара — на своей машине, новой и явно недешёвой. Оценщик оказался молодым человеком в очках, с планшетом под мышкой. Людмила накрыла стол: чай, печенье, сыр порезала. Не изыски, но и не пустой стол.
— О, Люда, ты тоже здесь, — Галина обняла её как-то боком, одним плечом. — Хорошо выглядишь.
— Спасибо, ты тоже.
Галина выглядела уставшей. Тамара, наоборот, была при параде: причёска, маникюр, серьги золотые. За двадцать лет в риелторах, видимо, неплохо поднялась.
— Ну что, давайте к делу, — Тамара села за стол и открыла сумку. — Я документы принесла, тут всё расписано. Кадастровая стоимость участка, примерная рыночная цена. Антон, покажи.
Оценщик раскрыл планшет и стал водить пальцем по экрану.
— Участок шесть соток, дом кирпичный, семьдесят два квадратных метра, баня, хозблок. По текущим ценам в этом районе — примерно шесть с половиной миллионов. Плюс-минус триста тысяч.
— Вот, — Тамара посмотрела на брата. — Шесть с половиной. Делим на троих — по два с лишним каждому. Продаём и расходимся.
Николай молчал. Людмила заметила, как он забарабанил пальцами по столу — привычка с молодости, когда нервничал.
— Коля, ты чего молчишь? — Галина отпила чай. — Нормальная же схема. Мы понимаем, ты там много времени проводил. Но это общее имущество, мамино. Мы тоже дети, тоже имеем право.
— Двадцать лет не имели, а теперь имеете, — не выдержала Людмила.
— Люда, это семейное дело, — мягко, но твёрдо сказала Тамара. — Ты-то тут при чём?
— Я тридцать два года при Николае. Я, может, тоже туда ездила, картошку эту сажала, полы мыла.
— Никто не спорит, что вы там бывали, — Тамара сложила руки на столе. — Но дача не твоя. И даже не Колина единолично. Это мамино наследство, и по закону мы все трое имеем равные права. Срок исковой давности по наследственным спорам — три года с момента, когда лицо узнало о нарушении своих прав. Мы узнали недавно.
Николай встал и вышел в коридор. Женщины замолчали. Оценщик неловко уткнулся в планшет.
Через минуту Николай вернулся.
В руках у него была та самая папка. Толстая, серая, перевязанная аптечной резинкой. Он положил её на стол — и Людмила вдруг поняла, что́ муж хранил все эти годы.
— Это что? — Галина посмотрела на папку настороженно.
— Чеки, — сказал Николай. — За двадцать лет.
***
Он развязал резинку и стал выкладывать бумаги на стол. Квитанции, чеки, договоры, расписки, фотографии.
— Две тысячи четвёртый год. Крыша потекла, прогнили стропила. Нанял бригаду, перекрыли полностью. Вот товарный чек на материалы — сорок семь тысяч. Вот расписка от рабочих — ещё тридцать за работу.
Сёстры молчали.
— Две тысячи шестой. Забор сгнил, завалился после зимы. Новый забор из профнастила — восемьдесят три тысячи с установкой. Вот договор подряда, вот кассовый чек.
Он перебирал бумаги методично, как архивариус — карточки в каталоге.
— Две тысячи девятый. Фундамент дал трещину, угол дома просел. Вызывал специалиста, заливали, укрепляли. Сто двадцать тысяч. Вот акт выполненных работ, вот смета.
— Коля, подожди, — Галина подняла руку. — Ты что, все чеки хранил?
— Все.
— Зачем?
Николай посмотрел ей в глаза:
— Затем.
Он продолжал.
— Две тысячи двенадцатый. Поменял электропроводку полностью, старая была алюминиевая, дом мог загореться. Девяносто пять тысяч. Вот акт от электрика с допуском, вот чеки на кабель и автоматы.
Тамара потянулась к бумагам.
— Можно посмотреть?
— Смотри. — Николай пододвинул ей стопку. — Там всё по годам разложено. Хронологически.
Она стала листать. Людмила видела, как меняется её лицо — от снисходительного любопытства к растерянности.
— Две тысячи пятнадцатый — газ провели, — продолжал Николай. — Проект, согласование, подключение — двести восемьдесят тысяч. Две тысячи семнадцатый — баню переложили, старый сруб сгнил, печь развалилась. Новый сруб, новая печь, отделка — триста двадцать. Две тысячи девятнадцатый — септик современный поставил, старая выгребная яма переполнялась, соседи жаловались. Сто восемьдесят. Две тысячи двадцать первый — окна заменил на пластиковые, двери входные металлические. Сто сорок. Две тысячи двадцать третий — водопровод полностью переделал, скважину углубили, насосная станция новая, фильтры. Сто двадцать.
Он замолчал и посмотрел на сестёр.
— Это только крупное. А ещё земельный налог каждый год, членские взносы в СНТ, электричество по счётчику, вывоз мусора, страховка. Всё задокументировано. Хотите — считайте.
Галина взяла один из чеков, повертела в руках. Пожелтевшая бумага, выцветшие цифры.
— Коля, но мы же не просили тебя всё это делать.
— Не просили, — согласился он. — Вы вообще ничего не просили. Вы просто не приезжали.
— У нас своя жизнь была, — Тамара захлопнула папку. — Ты сам хотел там возиться, никто тебя не заставлял.
— Никто. Я сам хотел, чтобы дача стояла, а не развалилась. Мама меня попросила присмотреть. Я присматривал.
Оценщик Антон кашлянул.
— Простите, можно я посмотрю эти документы? С профессиональной точки зрения?
Николай подвинул ему папку. Молодой человек надел очки поудобнее и стал листать, занося что-то в планшет.
***
Людмила пошла на кухню поставить чайник. Руки немного дрожали — не от страха, от какого-то странного чувства, похожего на гордость. Она знала про все эти ремонты, конечно. Каждый раз Николай возвращался, показывал чеки, говорил: «Люд, я в папку положу, мало ли пригодится». Она тогда не понимала, зачем. Думала — привычка, он вообще аккуратный, квитанции за квартиру хранит с девяностых.
А он, оказывается, готовился. Двадцать лет готовился к этому дню.
Когда вернулась с чайником, оценщик уже закончил подсчёты.
— Значит, так, — он повернул планшет к сёстрам. — Я суммировал подтверждённые вложения за двадцать лет. Итого — около четырёх миллионов восьмисот тысяч в номинальных ценах. Если индексировать на инфляцию с применением коэффициентов Росстата — получается порядка семи миллионов.
Галина побледнела.
— Сколько?
— Четыре восемьсот без учёта инфляции. Около семи — с учётом.
— Но дача стоит шесть с половиной, — Тамара уставилась на экран. — Получается, если мы начнём делить, то должны будем ему компенсировать разницу?
— Согласно статье 1174 Гражданского кодекса, расходы на охрану и управление наследственным имуществом возмещаются из стоимости этого имущества. — Оценщик пожал плечами. — Я не юрист, но практика такова: если один из наследников произвёл неотделимые улучшения общего имущества за свой счёт, он вправе требовать соразмерного увеличения своей доли либо денежной компенсации. Без этих вложений объект стоил бы существенно меньше. Или не существовал бы вовсе.
— То есть мы ещё и должны останемся? — Галина повернулась к брату. — Коля, ты это специально подстроил?
— Что подстроил?
— Чеки эти, папку. Ты специально копил, чтобы потом нам предъявить?
Николай помолчал. Потом сказал спокойно:
— Да. Специально.
Людмила замерла с чайником в руке.
— Я знал, что этот день придёт, — продолжил он. — Мама ещё жива была, когда Тамара первый раз заговорила про продажу. Помнишь, Тома? Две тысячи третий год, ты приезжала со своим первым мужем, который риелтор. Он тогда всё ходил по участку, прицеливался. «Хорошее место, — говорил, — можно выгодно толкнуть».
Тамара покраснела.
— Это было давно.
— Давно. Но я тогда понял: рано или поздно вы захотите свою долю. И начал сохранять все документы. Каждый чек, каждую квитанцию, каждый договор. На всякий случай.
Галина встала, прошлась по комнате. Остановилась у окна, глядя во двор.
— Это нечестно. Мы же родные люди. Ты двадцать лет готовился, чтобы нас вот так… обезоружить?
— А вы могли за двадцать лет хоть раз приехать. Помочь. Хотя бы спросить — может, деньги нужны на ремонт? — Николай тоже встал. Голос его стал жёстче. — Я каждые выходные туда ездил. Я отпуска там проводил. Я после смены вечерами мчался, когда трубу прорвало или крышу ветром сорвало. А вы — ни рубля, ни часа.
— У нас своя жизнь, — повторила Тамара, но уже без прежнего напора.
— Своя. И я имею право на компенсацию произведённых улучшений. Можете у своего мужа-юриста уточнить правовые основания.
***
Повисла тишина. Людмила смотрела на золовок и пыталась понять, что они чувствуют. Галина выглядела потерянной, словно у неё из-под ног выдернули землю. Тамара — злой, но растерянной, как человек, проигравший партию, в которой был уверен.
— Хорошо, — наконец сказала Тамара. — Допустим, ты прав. Допустим, по закону мы обязаны тебе компенсировать. Чего ты хочешь?
— Я не хочу ваших денег, — Николай сел обратно. — Я хочу, чтобы дача осталась.
— В смысле?
— Откажитесь от претензий на наследственные доли. Нотариально. Я оформлю всё на себя как единственного собственника.
Галина охнула.
— Коля, это же несправедливо! Мама хотела, чтобы дача была общая, на всех детей.
— Мама хотела, чтобы дача была. — Он выделил последнее слово. — Живая, целая, ухоженная. Она бы первая вас отчитала за то, что вы двадцать лет пальцем не пошевелили, а теперь явились делить.
— Откуда тебе знать, что бы она сказала, — Тамара скрестила руки на груди.
— Знаю. Я с ней разговаривал. Каждые выходные. Пока она была жива — здесь, на этой кухне, за этим столом. А потом — на кладбище. Я рассказывал ей, что делаю. Что починил, что посадил, что собрал. Она знала.
Голос его дрогнул на последних словах. Людмила впервые за тридцать два года увидела, что глаза мужа блестят.
У Галины затряслись губы.
— Коля, это жестоко.
— Это правда.
***
Оценщик Антон поднялся, собрал планшет.
— Я, пожалуй, пойду. Моё присутствие здесь больше не требуется. Если понадобится официальное экспертное заключение для суда — вот визитка. Но, честно говоря, рекомендую договориться мирно. Судебные издержки съедят то, что осталось.
Тамара проводила его до двери. Вернулась, села. Лицо у неё было серым.
— Ладно, — она посмотрела на брата. — Допустим, мы откажемся от долей. Что мы получим взамен?
— Ничего, — сказал Николай ровно. — Вы ничего не вложили — значит, ничего не получите.
— Это грабёж.
— Это арифметика. Ты сама хотела по справедливости — вот тебе справедливость.
Тамара открыла рот, закрыла. Посмотрела на старшую сестру.
— Галя, скажи хоть что-нибудь. Ты же старшая.
Галина молчала. Она смотрела на папку с чеками, которая так и лежала на столе — раскрытая, с веером пожелтевших бумаг.
— Коль, — наконец произнесла она тихо. — Там правда всё есть? За каждый год?
— За каждый.
— И за тот ремонт в две тысячи десятом, когда полы перестилали?
— И за него.
— А помнишь, ты мне тогда звонил? Просил две тысячи скинуть — на доставку досок не хватало. Я сказала, что денег нет.
— Помню.
Галина опустила голову. Плечи её дрогнули.
— Я тогда соврала. Деньги были. Просто… не хотела ввязываться.
В комнате стало очень тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды.
Людмила налила себе остывшего чаю. Руки уже не дрожали. Она вдруг почувствовала огромную усталость — как будто это она двадцать лет таскала доски и заливала бетон.
***
Тамара достала телефон, отошла к окну, набрала номер.
— Саш, это я. Тут такая ситуация… Короче, не выйдет с дачей. Нет, потом объясню. Он там столько вложил за эти годы, что нам ещё компенсировать. Да, я серьёзно. Документы все есть, оценщик подтвердил. Ладно, дома поговорим.
Она убрала телефон, не оборачиваясь.
— Саша говорит: если сумма подтверждённых вложений превышает долю в стоимости имущества, оспаривать бессмысленно. Любой суд встанет на сторону того, кто вкладывался.
— Умный у тебя муж, — сказал Николай без всякого выражения.
— Умнее некоторых, — огрызнулась Тамара, но как-то вяло, по инерции.
Галина поднялась, взяла сумку.
— Коля, я поеду. Мне нужно… переварить всё это.
— Езжай.
— Я не злюсь на тебя. Правда. Мне просто нужно время.
— Времени у тебя было двадцать лет.
Она вздрогнула, как от пощёчины. Ничего не ответила. Ушла, не допив чай, не попрощавшись с Людмилой.
Тамара осталась. Сидела ещё минут десять, молча листая папку. Чек за чеком, год за годом.
— Ты действительно каждую квитанцию сохранял? — спросила наконец.
— Каждую.
— Даже за мелочи?
— Всё, что больше тысячи рублей.
Тамара медленно покачала головой.
— Знаешь, Коля… Ты сумасшедший. — Она помолчала. — Но сумасшедший, который оказался прав.
Она тоже ушла. Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно.
***
Людмила убирала со стола. Николай сидел на том же месте, уперев взгляд в одну точку. Папка лежала перед ним — закрытая, снова перетянутая резинкой.
— Ты как? — спросила Людмила.
— Не знаю.
— Ты правда двадцать лет готовился к этому разговору?
Он помолчал. Потом сказал глухо:
— Нет. Мама просто приучила хранить документы. Говорила: «Бумажка — это твоя защита, без бумажки ты никто». Вот я и хранил. По привычке.
— А то, что ты сказал им — что знал, что ждал?
— Приукрасил. — Он попробовал усмехнуться, но получилось криво. — Для эффекта. Красиво вышло, правда?
Людмила села рядом, положила руку ему на плечо.
— Красиво. Только мне их немного жалко стало. Галину особенно. Она плакала, когда уходила.
— А мне не жалко. — Голос его стал твёрдым. — Двадцать лет, Люда. Двадцать лет я один тянул эту дачу. Они могли приехать хоть раз в год. Помочь траву скосить, грядки прополоть. Просто посидеть рядом, пока я крышу латаю. Не приехали. Ни разу.
— Может, теперь позовёшь? Когда всё оформишь окончательно?
— Может быть. Когда-нибудь. Не сейчас.
Они посидели молча. За окном темнело — осенний вечер наступал рано. Людмила смотрела на мужа и думала о том, сколько всего она о нём не знала. Или не хотела замечать.
Николай встал, взял папку со стола.
— Пойду в сейф уберу. На всякий случай.
— Думаешь, будут оспаривать?
— Не знаю. Тамара вроде смирилась. А Галина… Она обидчивая. Может и к нотариусу не прийти.
— А если не придёт?
— Тогда буду ждать. Папка никуда не денется.
Он ушёл в комнату. Людмила услышала, как щёлкнул замок сейфа.
— Коль, — позвала она, — а давай завтра на дачу съездим? Погоду хорошую обещали, последние тёплые дни.
Он вернулся, посмотрел на неё удивлённо.
— Ты же не любишь туда ездить.
— Раньше не любила. А теперь хочу посмотреть… по-настоящему посмотреть на то, ради чего ты двадцать лет собирал эти чеки.
***
Через две недели Галина позвонила сама. Голос был тусклым, усталым.
— Коля, я согласна. Подпишу отказ от наследственных прав. Скажи, когда к нотариусу.
— Хорошо.
— Ты… ты не думай, что я на тебя обижаюсь. Ты был прав. Мы правда вели себя… неправильно. Все эти годы.
— Ладно.
— Коля… — Она замолчала, потом выдохнула: — Ты звони иногда, хорошо? Всё-таки родня.
— Позвоню.
Тамара прислала сообщение на следующий день. Коротко, без лишних слов: «Готова подписать. Дату и адрес нотариуса скинь Саше».
Николай назначил встречу на конец месяца.
***
В нотариальной конторе было тихо и прохладно. Пахло бумагой и чем-то горьковатым — может, старой мебелью, может, чернилами.
Обе сестры пришли. Обе подписали. Обе ушли быстро, почти не разговаривая. У двери Галина остановилась, обернулась.
— Коля…
— Что?
— Ничего. Береги себя.
Она ушла. Тамара даже не обернулась.
Нотариус протянул Николаю заверенные документы.
— Поздравляю. Теперь вы единственный собственник.
Николай взял бумаги, но не посмотрел на них. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылись его сёстры.
***
В субботу они с Людмилой поехали на дачу.
Октябрь выдался тёплым, листья ещё держались на яблонях — жёлтые, рыжие, кое-где багряные. Людмила впервые за много лет смотрела на участок другими глазами.
Вот этот забор из профнастила — восемьдесят три тысячи. Вот эта крыша, аккуратная, без единого пятна ржавчины — семьдесят семь. Вот эта баня с резным крылечком — триста двадцать. Каждая доска, каждый кирпич, каждый метр трубы — всё оплачено, всё задокументировано, всё сохранено в серой папке с аптечной резинкой.
— Знаешь, — сказала она мужу, — я только сейчас поняла, сколько ты сюда вложил.
— Денег?
— Не только денег. Себя. Своего времени. Своих сил. Своей… любви, наверное.
Николай ничего не ответил. Пошёл в сарай за граблями — листьев нападало за неделю, надо было убирать.
Людмила осталась стоять на крыльце.
Дача была красивая. Ухоженная. Крепкая.
Своя.
В кармане у неё завибрировал телефон. Сообщение от дочери: «Мам, что там с дачей? Тётя Галя звонила, плакала. Что случилось?»
Людмила убрала телефон, не ответив. Потом — позже.
Сейчас ей хотелось просто постоять здесь, на этом крыльце, и посмотреть, как муж сгребает листья в кучу — спокойно, методично, как он делал это двадцать лет подряд. Каждую субботу. Каждое воскресенье.
Сёстры больше не звонили.
Николай их не звал.
