Нина сидела у окна, смотрела на двор, где падали крупные снежинки, и всё не могла поверить, что это происходит с ней. Словно кто-то рассказал чужую историю, но с её именем. Вчера вечером отец сказал ей и Пете, чтобы освобождали комнату. Просто, буднично, без повышенного тона, даже без особых объяснений. «Вы уже взрослые, нечего сидеть у меня на шее,» — сказал он и ушёл на кухню ставить чайник, будто речь шла о какой-то мелочи, а не о том, что он выгоняет собственную дочь.
Она не спала всю ночь. Сидела, слушала, как Пётр переворачивается на диване, как скрипит кровать, как за стенкой кашляет отец. Всё казалось не по-настоящему. Ещё вчера она планировала собрать праздничный стол: купить любимый отцовский салат «Оливье», пожарить курицу с чесноком, поставить пирог с яблоками, который мама всегда пекла к особым случаям. Хотела объявить, что беременна. Думала, как он обрадуется, ведь сам говорил: «Нин, не затягивай с детьми, жизнь идёт быстро. Я хоть внучка увижу, пока силы есть.»
И вот теперь эти слова звенели в голове, как издевка.
Пётр ещё утром сказал, что отец, наверное, погорячился, не стоит переживать. Но она видела, как он нахмурился, как сжал кулаки, когда за завтраком отец снова молчал и только раз коротко спросил:
— Вы насчёт комнаты что решили?
Нина опустила глаза. Сказать было нечего.
За коммуналку платили они с Петей, каждую копейку. Продукты тоже в основном покупали они. Отец, после смерти мамы, почти не готовил, редко ел дома, всё больше питался в столовой на работе. И ремонт в ванной тоже делал Пётр своими руками, вечерами после работы. Новая плитка, новые трубы. Всё ради удобства, ради дома, в котором жили вместе. А теперь… «освобождайте комнату».
Нина поймала себя на мысли, что ищет оправдание отцу. Может, у него с нервами плохо после смерти мамы, может, тяжело одному, может, просто вспылил. Но нет, в его голосе не было злости. Только решимость.
Она встала, прошлась по комнате. Всё здесь было ей родным. Комод, на котором стояла мамины фотографии. Плед, которым мама укрывала их, когда они с Петей приходили с работы. Стол, за которым она когда-то делала уроки. И теперь ей сказали, что это «не её место».
— Господи, — прошептала она, глядя в окно, где уже загорались уличные фонари. — За что?
Вчерашний разговор вертелся в голове, как старая пластинка. Она помнила каждую деталь: как отец сел напротив, как молча налил себе чай, как потом сказал почти спокойно:
— Нин, я тут подумал. Вы с Петей уже достаточно взрослые, пора вам иметь своё жилье.
— Пап, ты о чём? — растерялась она.
— О том, что вечно под моим крылом сидеть нельзя. Молодым нужна самостоятельность.
— Но мы же… — она не успела договорить.
— Не надо оправданий, — отрезал он. — Решение я принял. Освобождайте комнату.
Пётр тогда встал, хотел что-то сказать, но Нина дёрнула его за руку, мол, не усугубляй.
Теперь, когда всё улеглось, она поняла, что тот разговор не был случайностью. В голосе отца звучало что-то, чего она раньше не слышала: отстранённость, будто говорил не родной человек, а чужой.
Слёзы подступили сами. Она обняла подушку, села на край кровати. Хотелось позвонить маме. Просто услышать её голос, сказать: «Мам, ты бы поняла, правда?» Но мамы не было. Восьмой месяц, как нет.
И всё началось именно после её смерти. Отец словно отдалился, стал молчаливым, грубее. Иногда уходил по вечерам, не объясняя, куда. Нина думала: просто спасается от одиночества. Но теперь понимала: что-то в нём изменилось окончательно.
Пётр зашёл в комнату, поставил чашку с чаем.
— На, выпей. Успокойся немного.
— Я не могу, — покачала головой. — Петь, он же нас выгоняет. Представляешь? Родной отец.
— Да не переживай ты. Разберёмся. Может, он чего-то недоговаривает.
Но Нина чувствовала — это не недомолвка. Это приговор.
Она вспомнила, как отец сказал тогда, в конце разговора, уже в дверях:
— Не волнуйся, я всё объясню, когда придёт время.
Что он хотел объяснить? Зачем ждать?
Она закрыла лицо ладонями. Все её планы: рассказать про беременность, отпраздновать, порадовать отца, рассыпались.
— Как же я теперь? — прошептала она. — Как я смогу радоваться ребёнку, если отец нас прогоняет?
Пётр подошёл, сел рядом, взял за руку.
— Всё наладится. Мы справимся. Главное для меня сейчас ты и малыш. —Но в голосе его не было уверенности.
А за стеной отец включил телевизор. Раздался женский смех, звонкий, чужой. И Нина впервые ощутила тревогу: кто это у него там?
Она встала, подошла к двери, прислушалась. Отец с кем-то разговаривал. Голос женский, молодой, лёгкий. Нина отпрянула, сердце ёкнуло.
На следующее утро Нина проснулась от странной тишины. Обычно отец уже с утра возился на кухне, включал радио, гремел посудой, кипятил чайник. Но сегодня не было ничего. Только слабый гул ветра за окном. Пётр ещё спал, устал после вчерашнего разговора. Нина осторожно встала, прошла на кухню: чисто, посуда вымыта, на столе лежала записка: «Буду поздно. Не жди.»
Она налила себе кофе и, глядя в окно, прокручивала вчерашние слова снова и снова. В голове всё не укладывалось. Неужели правда выгоняет? Ведь она живет тут с детства. Здесь всё её: запах, стены, память. И мама…
Мысль о маме была как удар. Всего восемь месяцев прошло. Так внезапно, так нелепо. Сердце. Нина до сих пор не могла прийти в себя. Иногда казалось, что вот-вот зазвенит ключ в замке, и мама войдёт, улыбнётся, скажет своим мягким голосом: «Мои дорогие, у нас сегодня борщ.» Но замок больше не звенел.
Теперь, вспоминая всё, Нина начала догадываться, почему мама в последние месяцы ходила сама не своя, будто тень от себя. С вечера могла сидеть на кухне, смотреть в одну точку. Когда Нина спрашивала, что случилось, мама лишь отвечала: «Всё хорошо, доченька, просто устала.»
Она уставала, но, видимо, не от работы.
Днём Нина поехала в аптеку, потом зашла в магазин. Возвращаясь, увидела у подъезда машину. Отец стоял рядом, разговаривал с женщиной лет сорока с яркими губами, волосы завиты, на ней короткая куртка и джинсы, что сидели уж слишком плотно. Нина узнала её сразу, видела пару раз в магазине. Она кассирша, кажется, работает где-то рядом.
— Тоня, ну ты не обижайся, — говорил отец, и в его голосе звучало нечто нежное.
— Да я и не обижаюсь, — улыбалась она. — Просто надо решать, а не тянуть.
Нина застыла у подъезда. Хотелось уйти, спрятаться, чтобы не видеть этого. Но ноги не слушались.
Отец вдруг заметил её.
— А, Нин, привет, — произнёс он, будто ничего особенного не случилось. — Вот, познакомься, это Тоня.
— Здравствуйте, — Нина выдавила из себя.
— Добрый день, — ответила женщина и смерила её взглядом, внимательным, оценивающим, как будто примеряла на себя чужое место.
Пауза повисла в воздухе. Потом отец спешно сказал:
— Мы пойдём, Нин, дела у нас. —И они сели в машину. Уехали.
Нина стояла, пока машина не свернула за угол. В груди всё сжалось. В голове вспыхнула догадка, страшная, но слишком очевидная. Именно из-за этой Тони отец выгоняет их с Петей. Именно её он хочет поселить в их комнате.
Вечером она рассказала всё Пете. Тот слушал молча, потом тихо сказал:
— Я эту женщину видел. Она на заправке работает. Твоя мама, Нин, с ней не раз сталкивалась. Говорила, что твой отец зачастил туда. Только я не думал, что у них всё так… серьёзно.
— Теперь понятно, — прошептала Нина. — Вот почему мама…
Она не договорила. Всё стало на свои места: её тревога, мамины слёзы, внезапная смерть. Может, сердце не выдержало не болезни, а предательства.
Поздно вечером отец вернулся. В руках держал пластиковый пакет, от него пахло табаком и одеколоном. Он бросил взгляд на дочь, быстрый, будто виноватый.
— Не надо смотреть на меня так, — произнёс раздражённо. — Жизнь продолжается. Мама умерла, и что, я теперь один должен гнить?
Нина вскочила со стула.
— Но ты же не один! У тебя есть я, есть Пётр!
— Вы взрослые, у вас своя жизнь, — отрезал он. — А у меня своя.
— А та женщина? — голос дрогнул. — Она что, заменит тебе маму?
— Не тебе судить, — резко сказал он. — Я тебе сказал: освобождайте комнату.
Он ушёл, хлопнув дверью. Нина села, прикрыла лицо руками. Слёзы текли сами собой. Пётр обнял её за плечи, молчал. Что можно сказать, когда рушится то, что казалось вечным?
Теперь она поняла: отец всё решил давно. Просто ждал момента.
Утром, когда она вышла на кухню, его уже не было. На столе лежала новая записка:
«Неделю вам даю. Потом решу вопрос сам. Не усложняйте.»
Подпись: «Олег». Не «папа». Не «твой отец». Просто «Олег».
И в этот момент Нина поняла: того отца, которого она знала, больше нет.
Остался чужой мужчина, для которого любовь, верность и память — пустые слова.
Она сидела, сжимая записку, и чувствовала, как в ней рождается не страх, а злость.
— Нет, — сказала она тихо. — Мы не уйдём. Я здесь родилась, и нас никто не выгонит. Мама еще живая была, когда сказала, что она с мужем будет жить с ними.
Утро началось странно спокойно, будто сама квартира еще не знала, что сегодня в ней будет решаться судьба семьи. За окном лежал свежий снег, редкость для конца марта. Петр первым поднялся, включил чайник, достал из холодильника масло, хлеб, яйца, привычный утренний набор. Нина же лежала, уткнувшись лицом в подушку, не в силах собраться с мыслями.
Она все еще надеялась, что отец вчера говорил сгоряча, что передумает, вспомнит про маму, про те годы, когда они все жили вместе и казались одной крепкой семьей.
Но едва она вышла из комнаты, как отец уже стоял у двери кухни, застегивая куртку.
— Ну что, — сказал он, не глядя, — я же говорил, у вас неделя. Не затягивайте, я серьезно.
Нина застыла.
— Пап, ты ведь… правда это все говоришь? — голос дрожал, она даже не знала, на что надеется.
— А что тут непонятного? — он пожал плечами, — молодые, здоровые, сами должны устраиваться. Я свое уже отжил.
— Но ты же сам говорил, что мы можем пожить с тобой, пока не накопим… — попыталась возразить она.
— Тогда другое было время, — отрезал он. — А сейчас вот так. Тоня и Алла не могут по чужим углам мотаться.
Его равнодушие било сильнее пощечины. Нина вцепилась в край стола, чтоб не упасть.
— Алла? — переспросила она, — а нам тогда куда?
— Найдёте, — сухо ответил он и вышел.
Дверь хлопнула, и вместе с этим звуком будто что-то оборвалось внутри.
Петр вертел в руках кружку с недопитым чаем.
— Ты не сказала мне всего, да? — спокойно, но с тенью тревоги в голосе спросил он.
Нина села напротив, потупив глаза.
— Я думала, он шутит. Ну, как раньше… Помнишь, он всё повторял, что молодым пора самим, что нам тесно втроем? Я не верила, что он серьезно.
Она подняла взгляд.
— А теперь вот…
Петр молчал, потом произнес:
— Так. Значит, неделю нам дал. Ну что ж… — Он тяжело вздохнул, встал и подошел к окну. — Придется искать, куда съезжать.
— Петя, — Нина опустила руки на живот, — я беременна, ты же знаешь.
Слова повисли между ними, как будто воздух стал плотнее. Он резко обернулся.
— Ну и что…
— Я хотела вчера сказать. Праздничный стол накрыть… Думала, папка обрадуется. А теперь… — она замолчала.
Петр подошел ближе, присел рядом, взял ее за руку.
— Нинка… да ты что, — он тихо засмеялся, но глаза блестели. — Не переживай. Только вот… — он глянул в сторону двери. — Время выбрала, конечно, не то.
Она усмехнулась сквозь слёзы.
— Как будто я могла выбрать…
Он помолчал, потом сказал:
— Ладно, раз так. Значит, будет, как будет. И, кстати, — он прищурился, — я ведь знаю эту Тоню.
— Знаешь? — удивилась Нина.
— Конечно. Она на заправке работает. Я когда машину заправляю по дороге с работы, часто ее вижу. Ну, улыбается, разговор поддерживает, но кто ж знал, что она теперь твоя будущая… мачеха, выходит?
Он усмехнулся, но в голосе звенел металл.
— А отец-то твой не промах. Старость встречает с шиком. Только вот… — он замялся. — Знал бы я, что у них всё настолько серьезно…
Нина поднялась.
— Мне противно даже думать об этом. Мама… ведь сердце у нее не выдержало, я теперь понимаю почему. А он даже не подождал года.
— Нин, не накручивай. — Петр подошел к ней, обнял за плечи. — Мы разберемся. Никто тебя не выгонит. Ты прописана здесь, и точка. Без твоего согласия он ничего сделать не сможет.
Она вскинула на него глаза, полные надежды.
— Думаешь?
— Уверен, — сказал он твердо. — Пускай попробует. Я с юристом поговорю, всё узнаю. Закон на нашей стороне.
Он говорил уверенно, но сам уже чувствовал, как непросто это будет. Ведь речь шла не просто о квадратных метрах, о доме, где Нина выросла, где еще пахло мамиными пирогами и лавандовым духом, где на стене до сих пор висели её детские фотографии.
Вечером Нина снова долго сидела в кухне, глядя на ту самую стену, где раньше стоял мамин любимый буфет. Петр что-то записывал в блокнот, цены на аренду квартир, объявления, но глаза у него были грустные.
— Не переживай, — сказал он наконец, — если совсем прижмет, съедем временно к моей тете. Она давно зовет.
— Нет, — покачала головой Нина. — Это наш дом. И я не уйду, пока не пойму, зачем он так.
Петр нахмурился.
— Тогда завтра поговорим с ним вдвоем. И пусть попробует объяснить.
Но отец не собирался ничего объяснять. На следующее утро, когда они встретились в коридоре, он лишь хмуро глянул на зятя и буркнул:
— Нечего сцепляться. Сказано, значит, так будет.
Петр шагнул ближе.
— А если мы не уйдем?
Олег поднял глаза. Взгляд его был усталый, но твердый.
— Тогда сами виноваты будете. По-хорошему не хотите, будет по-плохому.
И ушел, даже не попрощавшись.
Нина стояла, чувствуя, как холод от двери проникает под кожу. В тот момент она поняла: он действительно их выгонит. Отец — чужой человек, в лице которого она теперь видела не родного, а того, кто предал.
Нина не спала всю ночь. Она лежала на боку, глядя в темноту, и слушала ровное дыхание Петра. Рядом с ним ей было спокойно, но мысли не давали покоя. В голове вертелись слова отца: «По-хорошему не хотите, будет по-плохому».
Что он имел в виду? Выставит вещи за дверь? Сменит замки? Или просто перестанет разговаривать, делая вид, что их нет?
К утру в ней осталась одна усталость. Она встала, пошла на кухню, налила себе стакан воды. За окном было серо, мокрый снег с ветром стучал в стекло. Всё вокруг казалось враждебным, как будто даже погода решила встать на сторону отца.
Когда он вышел из комнаты, уже одетый, выглаженный, с портфелем под мышкой, Нина набралась смелости.
— Пап, — тихо сказала она, — нам нужно поговорить.
Он тяжело вздохнул, не оборачиваясь.
— Опять? Мы уже всё обсудили.
— Нет, не всё, — она шагнула ближе. — Я не уйду. И Пётр не уйдёт. Эта квартира мамина, и я здесь прописана. Мы не мешаем, мы платим, ремонт делаем. Почему ты хочешь нас выгнать?
Отец резко повернулся.
— Потому что я сказал! — голос его дрогнул, и в глазах мелькнула злость. — Ты не понимаешь, что Алле сейчас тяжело! Она только что развелась, с ребёнком осталась одна. Тоне нужно помочь, поддержать дочь. А вы… вы вдвоём взрослые, самостоятельные. Вам пора начинать жить отдельно.
— Чужую дочь ты принимаешь, как родную, — вздохнула Нина. — А свою родную выгоняешь.
Он помолчал.
— Не чужую, — наконец произнёс. — Алла мне, можно сказать, уже своя.
— Как своя?! — Нина вскрикнула. — Папа, ты себя слышишь? Мамы ещё года нет, а ты уже называешь чужую девку дочерью!
Он нахмурился.
— Не смей так говорить! Тоня — хороший человек. Она рядом была, когда мне было хуже всего.
— Когда тебе было хуже всего? — Нина не верила своим ушам. — А нам каково было? Ты хоть раз спросил, как я без мамы? Как я каждое утро в её халате хожу, потому что он пахнет ею?
Он отвёл глаза.
— Хватит, — сказал глухо. — Я не хочу ругаться.
— Конечно, не хочешь! — она уже не сдерживалась. — Проще притвориться, что всё нормально, что мама просто исчезла, и её место может занять другая!
Отец повернулся к двери.
— Ты сама всё усложняешь.
— Нет, пап, — она тихо добавила. — Это ты предал меня.
Он застыл, будто получил ударом это слово, но ничего не ответил, просто ушёл.
В тот же вечер Тоня пришла. Вошла хозяйкой, с пакетами, от которых пахло парфюмом и жареной курицей. Алла, её дочь, стояла в коридоре, бледная, с опущенными глазами. Нина молча наблюдала, как они ставят пакеты на стол, достают тарелки.
— Здравствуйте, — натянуто сказала Тоня. — Мы вот решили поужинать вместе.
— Мы уже ужинали, — холодно ответила Нина.
Тоня замялась.
— Ну… хорошо, тогда сами. Олег Петрович, садись, — она повернулась к отцу, будто не замечая Нину и Петра.
Нина почувствовала, как всё внутри кипит.
— Значит, вот как теперь будет, да? Мы, как квартиранты, а вы тут семья?
Отец бросил на неё взгляд.
— Нина, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Если уж ты решил, что эта женщина и её дочь тебе ближе, чем я, то знай: я ухожу. Но не потому, что ты выгнал. А потому, что жить рядом с тобой теперь невозможно.
Она развернулась и пошла в комнату. Петр молча пошёл следом.
Собирать вещи оказалось больнее всего. Каждая мелочь: кружка с надписью «Мамина дочка», вышитое полотенце, фотография в рамке, будто рвали куски прошлого.
Петр помогал молча, лишь иногда сжимая её руку.
— Всё будет хорошо, — шепнул он. — Главное, теперь мы сами по себе.
Нина кивала, но в груди стоял ком. Когда они выходили, отец стоял у окна. Не обернулся. Не сказал ни слова.
На лестничной площадке Нина остановилась, посмотрела на знакомую дверь, родную, но теперь чужую.
— Знаешь, — сказала она, — я ведь правда думала, что он нас любит.
Петр обнял её за плечи.
— Может, любит. Только по-своему. Да поздно уже.
Они сняли небольшую квартиру на окраине. Старенький дом, облупленные стены, но в их комнате пахло свежей краской и яблоками, Нина сама принесла из магазина, чтобы был запах дома.
На стене она повесила мамину фотографию.
Петр подошёл, обнял сзади, положил ладонь ей на живот.
— Ну что, мамочка? Наш дом.
Она улыбнулась.
— Наш. Пусть маленький, но честный.
Она повернулась к окну, где на подоконнике стоял горшок с алоэ, пересаженный из старой квартиры.
— Мам, — прошептала Нина, — я всё поняла. Семья — это не стены. Это те, кто рядом, кто не предаст.
