Анна давно заметила: с пенсией у людей начинается новая жизнь, спокойная, размеренная, такая, какая должна была бы быть наградой за десятки лет труда. Но только не у них с Федором. Едва вышли на заслуженный отдых, как началась новая круговерть: взрослая дочь ежедневно звонила, просила забрать младшего из садика, ей «совсем некогда». Сын звонил с просьбами ещё чаще: то забор подремонтировать, то крышу на даче перекрыть, то машину посмотреть.
Федор не умел говорить «нет». Не мог и всё. Будто внутри у него жил тот двадцатилетний Федя, который всем помогал, чтобы быть нужным, важным, своим.
— Федь, ну скажи ты им хоть раз, что занят! — Анна часто встречала его на пороге уставшим, измученным. — Тебе почти семьдесят, какой забор, какая крыша?
Он только рукой отмахивался:
— Они наши дети. Кому им помочь, если не мне?
Анна в такие моменты чувствовала, что просыпается злость. Не на детей даже, на него. На эту его вечную доброту, которой все привыкли пользоваться. Она сама устала от вечных ожиданий, от того, что их жизнь, будто проходной двор.
Внутри дома стало неуютно. Федор приходил раздражённый, злой не на неё, на усталость, на то, что силы уже не те, а просьб всё больше. Но раздражение, оно же как дым: чем бы ни было вызвано, всегда находит дорогу к тому, кто рядом.
Они ссорились часто, обидные слова звучали неожиданно, будто сами вырывались. Анне было больно от того, что муж стал чужим, замкнутым, как будто забрали у неё его прежнюю доброту и мягкость. А он, наоборот, всё больше чувствовал себя загнанным в угол: дети дёргают, дома — непонимание. И не выдержал.
Однажды он сел за стол, не глядя на Анну, и тоном спокойным, но твёрдым, произнёс:
— Я уеду к брату. В деревне сейчас ягода пошла, грибы… На рыбалку схожу. Надо пожить для себя хоть раз в жизни. Когда вернусь, не знаю.
Анна не поверила сначала. Решила, что обида говорит в нем. Но на следующее утро он собрал сумку, взял удочки, тощую банку червей и вышел за дверь так легко, будто уходил не от неё, а от всех проблем сразу.
Мобильная связь в той деревне не ловила. Да и сам он, кажется, не стремился звонить. И начались в доме долгие дни, похожие друг на друга, как две капли тоски.
Анна металась. Сначала злилась: пусть остынет, пусть поймёт! Потом злилась на себя: как могла допустить такое? Потом на детей: ведь им же дороже всех он!
Она умоляла сына отвезти её в деревню.
— Ма, ну ты что? Мне работать надо, с утра до ночи! — отмахивался он.
Дочери звонила, та только ахала и вздыхала:
— Мам, ну ты же знаешь, у меня малыш, времени вообще нет.
Зять и вовсе сказал открыто, что «не в курсе чужих проблем».
Анна увидела, какими могут быть взрослые дети, неблагодарными, занятыми только собой. И сердце у неё сжалось: может, Федор прав? Может, они сами их такими сделали, вечно стараясь помочь, подстелить соломку, прикрыть, выручить?..
Прошёл месяц. Потом второй.
А дом без Федора стал как чёрный сундук, закрытый, тяжелый, пустой. Каждый угол напоминал о нём: его чашка на полке, его газеты под стулом, его старые тапки, которые он всегда забывал снимать у порога.
Анна ночами не спала. Днём ловила себя на том, что говорит с пустотой, будто он всё ещё здесь. Она ждала. Боялась. Сердилась. И снова ждала.
И когда терпение лопнуло, когда одиночество стало давить, как камень на грудь, она решила: всё, поеду сама. Хоть пешком пойду, найду. И поехала.
Дорога к деревне казалась Анне бесконечной. Казалось, что автобус специально едет медленнее обычного, что остановки тянутся дольше, чем должны. Внутри неё всё дрожало: и страх, и злость, и надежда, что сейчас увидит его выходящим из-за угла избушки, загоревшего, спокойного, но всё же своего.
Но чем ближе становились леса и поля, тем тяжелее опускалось сердце. Она смотрела в окно и думала: а если он не обрадуется? если скажет: уезжай?
Автобус высадил её у старенького магазина, где пахло хлебом и соляркой. Дорога дальше шла грунтовкой, пыльной и пустой. Анна шла быстро, будто боялась, что силы сомнения догонят её и развернут обратно.
Дом деверя стоял у самого леса, старый, но ухоженный, с резными наличниками. На крыльце сидел Николай, брат Федора, щурился на солнце и чистил картошку. Увидев Анну, он приподнял брови, но не сказал ни слова.
Анна тяжело опустила сумку у калитки.
— Здравствуй, Коль. Федор у тебя?
Деверь фыркнул, будто его спросили что-то до смешного очевидное.
— Был. Месяц назад сбежал.
— Как сбежал? — Анна почувствовала, как у неё похолодели руки.
— Ну, как… — Николай отложил нож, вытер ладонь о штаны. — Тут Томка рядом живёт. Ты её должна знать. Первая любовь нашего Федьки.
Эти слова прозвучали как удар. Анна будто услышала их не ушами, а всем телом.
— Тамара?.. — прошептала она. — Но она же… она была замужем…
— Была, — ответил Николай. — Умер её муж. Года два назад. Она тут одна хозяйничает. А Федя как приехал, так будто помолодел. Они вместе с утра по ягоды ходят, по грибы… Она ему варенье варит, грибы солит, рыбу жарит.
Он говорил спокойно, без эмоций, но каждое слово было ножом.
— Так что, Ань… — он пожал плечами. — Не здесь он. У Томки живёт. И, если хочешь по-честному, она ему получше, чем ты, последние годы была. Добрая. Не пилит. Не грузит ничем.
Анна словно перестала слышать. Только губами шевельнула:
— Адрес скажи.
Дорога к дому Тамары была знакомой: когда-то, много лет назад, Анна приезжала сюда вместе с Фёдором. Тогда она и представить не могла, что эта женщина когда-нибудь станет её соперницей.
Дом стоял в тени высоких елей, окна распахнуты настежь, из кухни тянуло сладким ароматом кипящего варенья.
Анна подошла ближе и услышала смех. Нет, не весёлый, а тихий, домашний, такой… родной. Но не ей звучал.
Тамара стояла у стола, помешивала варенье, а Федор что-то рассказывал, что-то жестами показывал, такой спокойный, умиротворённый, будто и не было сорока лет семейной жизни, будто это здесь его настоящее.
Анна стояла на крыльце, боялась даже постучать. А потом Тамара обернулась и увидела её в окне.
Удивление мелькнуло на лице Тамары, но не испуг. А вот Федор… он застыл. Так, как замирают люди, которых внезапно догнала правда.
Анна открыла дверь сама, не дожидаясь приглашения.
— Ну что, Федя, — произнесла она, голос дрожал, но не от слабости, а от обиды, которая годами копилась, — хорошо тебе тут?
Он не ответил. Только опустил глаза.
Тамара сняла кастрюлю с плиты, тихо сказала:
— Ань, пойдём поговорим?
— Я не с тобой пришла говорить, — резко бросила Анна. — Я с мужем. Который, оказывается, месяц живёт у первой любви, а жене сказал: «для себя пожить уехал».
Федор вздохнул устало, так, будто сам не знает, как оказался в этой ситуации.
— Ань… Ты же знаешь… Я устал. Дома… тяжело стало. Я только отдохнуть хотел…
— Ага, — горько усмехнулась она. — Так отдохнул, что домой уже ехать не хочется.
Анна никогда раньше так не дрожала: ни когда рожала детей, ни когда хоронила мать, ни когда впервые с Федором поругалась так, что думала: всё, конец. А сейчас дрожь шла от самой земли, будто она стояла на краю обрыва и только делала вид, что держится.
Федор стоял у стола, опустив голову, словно мальчишка, которого поймали на лжи. Тамара, не вмешиваясь, тихо вышла из кухни, оставив их вдвоём.
Анна смотрела на мужа и не могла понять: кто этот человек? Это не тот Федор, с которым она прожила сорок лет, не тот, что утром всегда целовал её в щёку и бурчал, что кофе она «как коту слёзы» делает. Не тот, что укрывал одеялом, если она замёрзла.
Этот мужчина перед ней, будто другой. Чужой.
— Ты… давно с ней? — голос предательски дрогнул.
Федор поморщился, как от боли:
— Не с ней я… Просто здесь спокойно. Я устал, Ань. Мы с тобой стали только ругаться. Дети дергают… Ты злишься… Я будто в собственном доме чужим стал.
— Чужим?! — Анна шагнула к нему. — А здесь ты, значит, свой? Тут у тебя варенье, грибы, рыбалка, Томка с её ухмылкой?
— Аня… — он поднял глаза. И в этих глазах не было ни любви, ни ненависти. Только усталость. Глубокая, как омут. — Мне здесь хорошо.
Эти слова резанули, будто ножом по живому.
Анна почувствовала, как в горле встал ком.
— А обо мне ты подумал? О доме? О том, что я ночами не сплю, места себе не нахожу, детей гоняю, а они плечами пожимают, видите ли, некогда им…
Он отвёл взгляд.
— А ты подумала обо мне? Ты только и делала, что упрекала. «Сам виноват», «сам безотказный»… Я тоже человек. Я тоже хочу отдыха.
Анна молчала, боясь, что если скажет хоть слово, разрыдается прямо здесь.
— Так значит, это она? — еле слышно спросила она. — Первая любовь… никогда не ржавеет, да?
Федор не ответил. И это молчание стало для Анны самой страшной правдой.
Она вышла из дома сама, медленно, будто ноги налились свинцом. Воздух в деревне был густой от запаха сена и нагретой солнцем земли. Такой чистый, что хотелось дышать глубже… если бы не боль в груди.
Анна остановилась у забора, прислонилась лбом к шершавым доскам. Слёзы сами побежали, тихие, пронзительные, сорокалетние.
Она прожила с ним всю жизнь. Родила ему детей. Терпела бедность, болезни, ночные смены, его вспышки, его тишину. Они вместе строили дом, копили на машину, переживали смерть родителей.
Неужели всё это можно заменить вареньем и грибами? Неужели сорок лет — это меньше, чем месяц рядом с женщиной, которую он когда-то любил мальчишкой?
Анна вернулась к дому Николая. Тот ждал её на лавке, было видно, что переживает, но вмешиваться не собирается.
— Ну что? — тихо спросил он.
— Всё, Коль. Он выбрал другую.
Николай вздохнул, опуская глаза.
— Федька… он всегда к Томке неровно дышал, ты же знала. Просто жизнь так сложилась, что с тобой был. А тут… как будто вспомнил, как оно раньше было.
Анна горько усмехнулась:
— А я думала, у нас была семья.
— Была, — серьёзно ответил деверь. — И хорошая. Но люди меняются, Ань. И твой Федор тоже изменился. Не молодой уже, сил нет, а вы дома грызлись… вот и убежал туда, где спокойно.
Анна закрыла лицо руками.
— И что мне теперь делать?
— Жить, — просто сказал Николай. — Ты сильная. Всю жизнь была сильной. И сейчас будешь, все выдержишь.
Но её сила трещала по швам. Она приехала сюда, думая: вернётся, и всё будет, как раньше. А оказалось, что «раньше» уже не существует.
Поздно вечером, перед тем как лечь на старую деревянную кровать в доме деверя, Анна вышла на крыльцо. Ночь была тихая, звёздная.
Там, за елями, жёлтым огоньком светилось окно Томкиного дома.
Анна смотрела долго. Пока не осознала: Федор не вернётся. Потому что он уже выбрал ту жизнь, где ему дышится легко. И завтра она уедет домой одна.
Домой Анна возвращалась так, будто ехала не в свою жизнь, а в чужую. В автобусе она уткнулась взглядом в окно, но ничего не видела. Лес, поля, редкие деревни — всё проплывало мимо, как фон к её пустоте.
Она ощутила себя женщиной, которую просто… выключили из собственной истории.
Сорок лет рядом с Федором, и ни одного права на то, чтобы его удержать.
Когда она ступила на порог своей квартиры, то заметила: дом встретил её тишиной, такой густой, что она вздрогнула.
Анна поставила сумку, прошла по комнатам, поглаживая мебель, как будто просила прощения у стен. Тут всё ещё пахло им, их совместной жизнью. Но уже не пахло будущим.
На следующий день она позвонила сыну. Голос был усталый, раздражённый:
— Ма, ты куда пропала? Чего звонишь с утра?
Анна замерла. Слезы уже не катились, она будто высохла.
— Я… приехала. Хотела поговорить с тобой.
— Так у меня работа, мам. Некогда. Давай потом?
— Потом? — горько повторила она. — Я в деревню одна ездила. К отцу вашему.
— А, — сын вздохнул, — ну раз добралась, значит, всё нормально.
«Нормально…» Это слово ударило сильнее, чем всё, что она услышала за последние дни.
— Ты даже не спросил, как он там.
— Ма, ну честно… — он говорил торопливо, будто ему надо побыстрее уйти с линии. — У него свой характер. Захочет вернуться, вернётся.
Анна опустила телефон, словно он стала тяжёлым.
Потом позвонила дочь. У той крик ребёнка на фоне, суматоха.
— Мам, ну ты чего? Мы тут все на ушах! Да, ты съездила… и молодец. Чего ещё?
Анна вздохнула:
— Доча… ваш отец к другой ушёл.
Тишина повисла ненадолго, но не такая, как у Федора, глубокая, осмысленная. Это была пауза человека, который не знает, что сказать и не особо хочет разбираться.
— Мам… ну бывает. Все сейчас разводятся. Главное, ты держись.
«Бывает…» Слово задело так, будто врезалось ей под рёбра.
Вечером Анна села за стол, поставила перед собой чашку горячего чая. Горячего настолько, что он обжёг губы. Но боль внутри была сильнее любой температуры.
Она вспомнила слова, сказанные тогда, в деревне:
«Аня, ты их таких сама воспитала.»
И вдруг осознала: да, Федор был мягким, безотказным, не умел сказать «нет». Да, дети привыкли, что родители всё сделают. Да, она сама всегда делала всё ради них и ради мужа.
И сейчас пожинает плоды этой бесконечной готовности спасать всех вокруг.
Но была ли она виновата в том, что муж выбрал другую? Что устал? Что искал спокойствия не рядом с ней? Анна вытерла глаза. Нет. Она была хорошей женой.
А вот благодарности не дождалась ни от мужа, ни от тех, кого носила под сердцем.
Через неделю к ней всё же заглянула дочь, нервная, раздражённая.
— Мам, ну ты чего всем звонишь, жалуешься? Нам неудобно!
Анна посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Я не жалуюсь. Я говорю то, что есть. Ваш отец не вернётся.
Дочь закатила глаза.
— Да переживёшь ты. Ты же сильная.
Анна слегка улыбнулась.
— Вот именно. Я сильная. И больше не буду делать вид, что слабая, чтобы вам было удобно.
— Мам… — дочь нахмурилась. — Ты чего?
Анна подошла к окну и медленно сказала:
— Понимаешь, доченька… сорок лет я жила для всех. Для мужа, для вас. А сейчас… я хочу жить для себя. Как он сказал когда-то. Вот и я так скажу: хочу пожить для себя.
Дочь стояла, как ошпаренная.
— Да кто ж тебе мешает?..
— Вы, — спокойно ответила Анна. — Вы все. И я больше этого не позволю.
В ту ночь Анна впервые спала спокойно. Проснулась на рассвете, вышла во двор, вдохнула свежий воздух и почувствовала: там, внутри, что-то меняется. Боль не ушла. Но она перестала её ломать. Она стала частью её новой жизни.
Пусть Федор живёт с Тамарой. Пусть дети взрослеют по-своему.
Анна наконец-то поняла, что ей самой пора стать главной в своей жизни.
