— Ты что?! — Костя швырнул бумаги и они разлетелись по всему столу, а одна все-таки упала на пол. Я машинально наклонилась поднять ее, но муж перехватил мою руку.
— Не трогай! Пусть валяется. Бесполезная бумажка! Такая же, как и все твои затеи!
Я выпрямилась, посмотрела на него пристально. Лицо мужа было красное, он злился. Еще бы! Сиротка-провинциалка, которую всегда можно было упрекнуть происхождением, вдруг унаследовала квартиру в центре Москвы. А делиться не собирается!
— Это не затея, — сказала я спокойно. — Это наследство.
Все началось еще утром. Я как обычно варила кофе и думала о презентации, которую надо было сдать к обеду. Свекровь Галина Петровна уже гремела на кухне кастрюлями. Она всегда вставала в шесть и начинала готовить суп, даже если вчерашний еще не доели.
Мне казалось, что таким образом она лишний раз напоминала, кто хозяйка в этом доме.
— Верунчик, — сказала она притворно ласково, — ты бы лучше яичницу Костеньке пожарила. Он же не будет, как ты, один растворимый кофе хлебать. Мужчине с утра белок нужен.
Я кивнула, продолжая листать на планшете рабочую почту. Триста писем за выходные. Галина Петровна фыркнула, она терпеть не могла, когда я не вступала с ней в полемику.
Я молча пожарила яичницу и стала собираться на работу. И вдруг зазвонил телефон, это был нотариус. Сухой мужской голос сообщил, что мой дядя Миша оставил мне квартиру по завещанию. Всю целиком. Трехкомнатную на Патриарших.
Я ушам своим не поверила, когда услышала. Дядя Миша умер две недели назад, я ездила к нему весь последний год каждые выходные. Костя смеялся надо мной:
— Зачем ты таскаешься к этому старику? Он же тебе никто.
Дядя Миша был двоюродным братом моей мамы, единственным, кто остался из ее семьи. Мамы не стало два года назад, отца я не знала. Я и с дядей-то раньше не особо общалась.
Мне кажется, поначалу, когда я только приехала в Москву, он относился ко мне с опаской. Мол, понаехали провинциальные родственники. Мы сблизились после маминой смерти. Потом дядя заболел, а теперь вот, оказывается, я унаследовала его жилплощадь.
А вечером случился тот самый разговор со швырянием бумаг.
— Квартиру надо продать, — Костя уже успокоился, но говорил со мной медленно и рассудительно, как с ребенком. — Купим нормальную трешку в новом доме. Мама с нами жить будет, но у нее своя комната будет. И ремонт сделаем современный, а не этот старомодный.
— Я не буду продавать квартиру, — твердо сказала я.
Галина Петровна заохала:
— Да ты что, милая! Как это не будешь? Ты же понимаешь, что семье нужны деньги? Костенька хочет бизнес открыть, ему стартовый капитал нужен.
Какой бизнес? Третий за пять лет? Сначала были грузоперевозки — прогорел за полгода. Потом кальянная, она закрылась через год. И все на мои деньги, между прочим. Я работаю финансовым директором в международной компании, получаю раз в пять больше Кости с его вечными попытками «найти себя».
— Квартира оформлена на меня, — настаивала я. — И я буду в ней жить.
На кухне воцарилась тишина такая, что стало слышно соседский телевизор за стенкой.
— То есть как жить? — Костя даже закашлялся. — А мы?
— А вы будете жить здесь, — спокойно ответила я. — В квартире Галины Петровны.
Свекровь схватилась за сердце. Это был ее дежурный жест, когда что-то шло не по ее плану.
— Неблагодарная! Мы тебя приютили нищую! У тебя ни кола ни двора не было! Сумка драная и два платья! А теперь, значит, нос задрала?
Да, было дело. И сумка драная была. Я снимала комнату в Медведково, ела быстрорастворимую лапшу и откладывала на учебу. А Костя был красивый, высокий, плечистый, с голливудской улыбкой. На третьем свидании он сказал:
— Переезжай ко мне. Зачем деньги на съем тратить?
Я и переехала.
Дни после этого разговора про наследство были ужасными. Костя устраивал сцены каждый вечер. Галина Петровна рыдала в голос, причитала, что я их предала. Потом началось самое интересное.
— У меня опухоль, — грустно сказал как-то вечером Костя. — Врач сказал, нужна операция в Израиле. Сорок тысяч евро.
Я не поверила. Было во всей этой сцене что-то наигранное.
— Покажи выписку, — сказала я.
— Что?! — возмутился муж, его грусть сразу куда-то улетучилась. — Ты мне не веришь? Я умираю, а ты выписку требуешь?
— Да, не верю! Покажи выписку из больницы, — повторила я.
Он побагровел.
— Ты совсем уже? Завтра же на развод подаю! Мать права, подобрали тебя на помойке! Вот ты и показала свою сущность!
Зря он это сказал. Видимо, забылся, решил припугнуть. Да только я хоть и провинциалка, но от мужа финансово не завишу, даже наоборот. И держаться за брак при таком отношении не стану.
Галина Петровна, как и обычно, подслушивала в коридоре. Она влетела на кухню, как разъяренная фурия:
— Костенька, сыночек! Не волнуйся! Продадим мою квартиру, вылечим тебя!
— Отличная идея, — сказала я. — Продавайте. А я вещи собирать пойду.
Оба опешили и замолчали, кажется, до них только сейчас начало что-то доходить.
Моя зарплата — это восемьдесят процентов семейного бюджета. Костины подработки — вещь нестабильная. А пенсия у Галины Петровны совсем копейки, квартира-хрущевка на отшибе, но на «лечение» хватит.
А жить где? И на что?
— Ты… Ты серьезно? — Костя вдруг как-то притих.
— Абсолютно, — ответила я. — И так разговаривать со мной я никому не позволю. Хочешь развода — я тебя не держу.
Костя с матерью поливали меня грязью, сыпали угрозами. Но я больше с ними не разговаривала, собрала вещи и вызвала такси. Галина Петровна принялась плакать, но помешать не пыталась. Костя заперся в спальне, гремел чем-то, кажется, пинал мебель. Получается, что я ушла, забрав 80% семейного бюджета.
Такси подъехало быстро. Водитель помог уложить чемоданы.
— Переезжаете? — участливо спросил он.
— Да, — улыбнулась я. — Домой возвращаюсь.
Водитель, кажется, все понял и больше не донимал меня разговорами. Он помог занести вещи в подъезд и пожелал удачи.
Квартира дяди Миши была огромная по нынешним меркам. Она пахла старыми книгами. Скрипучий паркет, окна до потолка, на кухне бело-зеленый кафель. Дядя Миша любил играть в шахматы на этой кухне и часто рассказывал о маме. Как она пела, как варила варенье из крыжовника.
— Ты на нее похожа, — говорил он. — Такая же упрямая. И глаза такие же, серые с искрой.
Я сварила кофе в его старой турке и вышла на балкон, внизу шумели Патриаршие пруды.
Телефон разрывался весь вечер. Звонили по очереди то Костя, то Галина Петровна, в конце концов, я просто отключила звук.
Утром на работе я написала заявление на отпуск. Впервые за пять лет. Начальник удивился, но подписал. В тот же день я поехала на могилу к дяде Мише, положила хризантемы, он их очень любил.
— Спасибо, — тихо сказала я. — Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.
Костя написал через неделю. Извинялся, просил вернуться, опухоль оказалась, конечно же, выдумкой. Я ничего не ответила. Потом приезжала Галина Петровна. Стояла под дверью, звонила в звонок, но я посмотрела в глазок и не открыла.
