Телевизор стоял на тумбочке, большой, плоский, и Зинаида Васильевна смотрела на него с опаской, как смотрят на чужую вещь, которую страшно повредить. Накануне вечером его привез сын. Он подключил технику и показал, какие кнопки нажимать.
— Твой же приказал долго жить, мам, — пояснил он. — Бери наш, а мы новый купим.
Она кивнула, налила сыну чаю и достала из холодильника вчерашние котлеты. Гена съел три штуки, вытер губы тыльной стороной ладони, точь-в-точь как его отец, когда был жив, и уехал.
Вечером Зинаида включила программу про здоровье. Экран телевизора был большой, цвета яркие. Непривычные после ее старенького «Рубина», который показывал последние годы только с зеленым оттенком, будто все происходило под водой. А тут все четко, красочно…
Ведущая рассказывала про давление, про соль, про то, как важно гулять по утрам. Зинаида смотрела, пока не заломило виски от этой новой яркости.
Она выключила «ящик» и немного постояла посреди комнаты в темноте. Квартира была маленькая, однушка в хрущевке. Зинаида Васильевна жила здесь пятый год, с тех пор как похоронила своего мужа Виктора. Сын помог ей обменять их трешку на две квартиры, в одной из которых он как раз сейчас и жил с женой.
Ей это казалось правильным, она была уверена, что молодые должны жить отдельно.
— Сама справлюсь, — думала она.
И справлялась. Утром — каша на воде, таблетка от давления, еще одна от боли в суставах. В обед — звонок сыну, просто узнать, как у него дела. Он отвечал коротко, почти сухо, все нормально, только работы много.
Сам Гена никогда ей не звонил. Она не обижалась на него, привыкла уже…
***
На следующий вечер Гена пришел к матери без звонка. Зинаида Васильевна как раз собиралась ужинать.
— Мам, я голодный как волк, — с порога сказал Гена.
Он плюхнулся на табурет и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Лицо его было усталым, губы сжаты.
— Суп будешь? — спросила женщина. — Куриный, вчера варила.
— Давай.
Пока она грела суп, он сидел молча и листал что-то в телефоне. Потом бросил трубку на стол.
— Катька совсем уже, — сказал он глухо.
Зинаида Васильевна поставила перед ним тарелку и села напротив. Гена молчал, и она ждала, когда он заговорит.
— Не готовит она, — буркнул сын. — Прикинь? Третий день уже хожу, как…
— Как это не готовит?! — изумилась Зинаида Васильевна.
— А вот так. Себе делает какую-то ерунду, курицу там, рыбу. Садится и ест. А мне ничего… Говорит, хочешь есть, сам готовь.
Гена хлебал суп и обжигался. Между делом признался, что жена обиделась на него из-за телевизора.
— Из-за телевизора! Прикинь?! — закатил глаза Гена. — Типа, я враг народа, раз тебе его отдал.
Зинаида молча подлила сыну чай.
***
На следующий день история повторилась. Гена стоял на пороге злой и голодный. Зинаида кормила его и слушала все те же жалобы.
— Она мне мстит, понимаешь? — вещал сын. — За телевизор этот… Но я же извинился! Сказал «прости». Чего еще надо-то?
Зинаида мыла посуду, стоя спиной к сыну. Вода текла по рукам, теплая, привычная…
— А ты как извинился? — спросила она.
— Ну как… Говорю же, сказал, прости, мол, не подумал. Чего еще-то надо ей?
Зинаида только вздохнула.
И вспомнила вдруг, как в семьдесят девятом они с Виктором копили на холодильник, а он взял и купил машину, «Москвич» цвета морской волны. Пришел домой довольный как слон и сказал:
— Глянь-ка, что там во дворе стоит.
Она выглянула в окно и ничего не поняла сначала. А потом поняла…
— Витя… — ахнула она. — А как же холодильник? Мы же на «Минск» копили.
— Ай, да ну тебя! — отмахнулся муж. — Машина нужнее. На дачу ездить будем. А холодильник наш нормальный еще, поработает.
Холодильник работал еще двенадцать лет.
***
На следующий день Гена приехал снова. Зинаида уже ждала его с ужином и накрыла стол на двоих. Все было почти хорошо, если не считать тяжести в груди, которая не отпускала.
— Ты поговори с ней, мам, — сказал он, доедая тушеную картошку, — она тебя уважает. Наверняка послушает.
— О чем я должна с ней поговорить?
— Ну… что она… неправа. Что нельзя так с мужем. Что семья важнее каких-то там телевизоров.
Зинаида внимательно посмотрела на сына. Ему было тридцать четыре. Взрослый мужчина, инженер, при должности, хорошая зарплата, теперь и квартира своя. И при этом сидит у матери на кухне, ест ее картошку и не понимает. Искренне не понимает, в чем дело.
— Гена, — сказала она, тщательно подбирая слова, — а ты ее спросил? Ну, перед тем как телевизор-то забрать.
— Ой, мне не до этого было, — поморщился сын. — Мне надо было быстро, твой же на ладан дышал. Да и чего каждую мелочь обсуждать-то?
— То есть телевизор мелочь?
— Конечно, мелочь! Коробка с кнопками, господи… Купим другой через месяц, делов-то.
Зинаида встала и отнесла тарелки в раковину.
— Я в восемьдесят седьмом хотела шифоньер, — сказала она вдруг, — югославский, с зеркалом во всю дверцу. В мебельном нашем видела такой… А твой отец сказал: зачем, у нас шкаф есть. А потом привез сервант. Румынский, с завитушками. Для хрусталя, сказал. А какой у нас был хрусталь? Три рюмки и вазочка…
Гена молчал.
— Я потом еще двадцать лет этот сервант протирала. Каждую завитушку. Пылесборником он был настоящим.
— Мам, ну ты сравнила тоже… Это ж совсем другое.
— Пожалуй, да, другое, — согласилась она. — Однако вот что я тебе, Гена, скажу. Катя твоя сама себе готовит и тебя не кормит. А я сорок лет готовила, кормила, стирала и слова поперек не сказала. Знаешь почему?
Гена мотнул головой.
— Потому что боялась. Думала, скажу что-нибудь, он обидится и уйдет. Или еще хуже будет. Или дети увидят, что родители ругаются. Много причин находила, чтобы молчать.
Она повернулась к сыну. Он смотрел на нее растерянно, как в детстве.
— А она не боится, — продолжила Зинаида, — Катя твоя… Она тебе прямо говорит: считайся со мной. И ты злишься, потому что привык, что с тобой не спорят. Как с отцом твоим никто не спорил.
Гена встал и резко отодвинул табурет.
— То есть ты на ее стороне? — нахмурился он.
— Я на стороне справедливости, — вздохнула Зинаида. — Забери телевизор обратно. И извинись перед ней нормально.
Он несколько секунд смотрел на нее. Потом дернул плечом, взял куртку и вышел.
***
Зинаида долго еще сидела на кухне. Было тихо. За окном темнело, но она не вставала, чтобы включить свет.
В комнате молчал телевизор, из-за которого все началось.
— Ну вот и сказала… -думала она. — Впервые за всю жизнь сказала сыну то, что я думала. А не то, что он хотел услышать. Не то, что было удобно. А то, что было правдой.
Виктор бы не понял. Виктор бы сказал: не лезь, пусть сами разбираются. А она полезла. Потому что понимала, если не сказать, будет как с ней. Сорок лет молчания, несбывшиеся мечты…
— Шифоньер югославский… — пробормотала она. — Ковер настенный… Торшер. Кресло раскладное для гостей. Занавески новые в спальню…
Ничего из этого не было куплено. Ковер, правда, был, но не тот, синтетический, «кусачий». Торшер появился только много лет спустя, когда уже в нем не было нужды. Кресло так и не купили…
Желания Виктора и детей исполнялись словно по мановению волшебной палочки. А ее желания канули в Лету.
***
Следующая неделя прошла тихо. Гена не звонил, Зинаида тоже не звонила сыну и занималась обычными своими делами.
В субботу сын приехал и забрал телевизор. На вопрос, помирился ли он с женой, он коротко кивнул. А на следующий день Зинаида поехала на рынок за продуктами и вдруг остановилась у цветочного ряда. Женщина продавала герань, кустистую, с крупными красными соцветиями.
— Почем? — спросила Зинаида.
— Двести.
Она купила. Дома она поставила горшок на подоконник и невольно залюбовалась им.
— Красивая… — подумала женщина. — А ведь раньше я бы не купила. Подумала бы, зачем тратиться, двести рублей на цветок — баловство. А теперь купила. Потому что захотела…
***
Этим же вечером ей позвонила Катя.
— Гена рассказал, — сказала невестка. — Ну, что вы ему сказали тогда. И я хотела…
Она помолчала секунду-другую и вдруг выдохнула:
— Спасибо!
— Да брось ты, Катюша, — тепло отозвалась Зинаида. — Не за что благодарить. Я правду ему сказала, только и всего.
Повисла небольшая пауза. Потом Катя заговорила снова:
— Может, в субботу зайдете к нам на тортик?
Зинаида посмотрела на герань. Листья цветка были чуть опущены, надо было полить.
— Зайду, — ответила она.
На душе у нее стало тепло.
