— И что, ты серьёзно не видишь? — тихо, но с нажимом сказала Тамара, глядя на свёрток в колыбели. — Волосы какие? Рыжие! У нас в роду таких не было!
Михаил молчал. Стоял, уткнувшись в кружку, в которой давно остыл кофе. На кухне пахло подгоревшими котлетами и молочным мылом — с утра Маша стирала пелёнки.
— Ну скажи хоть слово, — не выдержала Тамара. — Я что, зря глаза имею? Рыжий!
Миша поднял глаза, медленно, без выражения.
— А что я тебе скажу, мам? Ребёнок наш. Всё.
— Наш, — повторила она, почти передразнивая. — У тебя, может, волосы когда-нибудь рыжиной отдавали? Или у Маши?— Она подалась вперёд. — Я в школу звонила — у неё мать в бухгалтерии, так вот: все чернявые, до последнего.
— Мам! — Миша резко поставил кружку, кофе брызнул на стол. — Ты понимаешь, что несёшь? Это мой сын. Всё. Конец разговора.
Он вышел из кухни. Скрипнула половица, хлопнула дверь детской. Тамара осталась стоять, оперевшись на спинку стула. В доме стало тихо, только гул стиральной машины за стеной и капающий кран.
Маша сидела на диване, поверх халата накинута кофта — батареи еле теплые. Миша держал малыша на руках. Тот сопел, морщил лоб. Рыжий пух на голове тускло блестел в электрическом свете.
— Твоя мама… — Маша вздохнула. — Она прямо при мне это сказала.
— Да не слушай ты её, — Миша качал ребёнка. — У неё от безделья крыша едет. Всю жизнь кому-то ищет виноватых.
— Но мне стыдно, — Маша замерла, глядя в пол. — В роддоме — нормальные все были. А теперь как будто я виновата.
— Перестань.
Она не ответила. Только потёрла пальцами мокрое пятно от чая на халате.
Через неделю приехала свекровь — без звонка. С сумкой, завернутой в платок головой, как всегда. На ужин не села — стояла, облокотившись о столешницу, как на допросе.
— Маша, я сейчас скажу без обиняков. Не обижайся. Но я, как мать, не могу молчать.
Маша подняла глаза.
— Понимаешь, волосы — это не просто так. Генетика, кровь… У нас брюнеты все, хоть картину пиши. А тут рыжий.
— И что вы хотите сказать? — холодно спросила Маша.
— Я ничего не утверждаю. Но если… если вдруг… — Тамара проглотила слова.
Миша вошёл в кухню, застегивая рубашку. — Мам, я тебя прошу, — сказал он глухо. — Успокойся.
— Я только хочу разобраться! — крикнула она. — Ты сам не видишь, что тебя за глупец держат?
Соседи за стеной выключили телевизор. В наступившей тишине ребёнок вдруг заскулил.
Маша поднялась, забрала малыша. Её руки заметно дрожали.
— Совсем с ума сошли, — прошептала она. — Ребёнок же слышит.
Вечером Маша сидела на кухне одна. На плите остыл борщ, потолок серел от тумана за окном. Отсюда было видно моросящий дождь, мокрые листья на тротуаре.
Она достала старую коробку — в ней лежали снимки, какие-то письма, безделушки. Всё от свекрови: «Посмотри историю семьи, чтоб знала, в какой род попала».
На одной фотографии стоял мужчина с узкими плечами и смешной прической — прядь пылала медной рыжиной. Снимок потускнел, но цвет волос был ярче всего. Подпортило время всё, кроме этого оттенка.
Маша долго смотрела. Потом вытащила фото из конверта и сунула в карман халата.
Утром Тамара снова пришла. Без звонка.
— Ну чего, решила говорить? — с порога.
— А о чём? — спокойно спросила Маша.
— О ребёнке. Ты же понимаешь, люди шепчутся. В магазине вот вчера спросили: «А чего это у Маши сын рыжий?»
— Пусть шепчутся, — Маша переставила чайник, но рука дрогнула, вода пролилась на плиту.
— Мне не всё равно, как о нашем роде судачат! — Тамара покраснела. — Я по улицам пройти стыжусь!
— Так сиди дома.
Этот ответ будто ударил воздух — в кухне стало громко от чайника, от телека за стеной, от скрипа оконной рамы.
— Что ты сказала? — ледяным голосом уточнила свекровь.
— Я сказала — сиди дома, если тебе стыдно.
— Да если бы не я, у тебя бы и этого дома не было! И сына моего бы не удержала! — Тамара шагнула ближе. — Думаешь, всё тебе прощается, раз ты мать?
Маша посмотрела прямо, молча. Потом достала из кармана фотографию и положила на стол.
— Это кто?
Тамара нахмурилась.
— Где ты это взяла?
— В вашей коробке.
— Это… это мой дед. — Голос её дрогнул. — Он… да, был рыжий.
Несколько секунд они молчали. Только гудела вытяжка.
— Значит, — тихо сказала Маша, — теперь ясно, откуда волосы?
Тамара присела. Руки её дрожали так, что ложка звякнула о стол.
— Я и забыла уже, — прошептала она. — Он во всём был первый… и по глупец тоже.
— Может, и вы… тоже зря так? — Маша стояла рядом, не глядя на неё.
Тамара не ответила. Только зачем-то потянулась и погладила снимок, будто волосы прадеда могли зашуршать под пальцами.
Но на этом всё не закончилось.
На следующий день Миша пришёл домой с лицом пепельным.
— Маша, ты только не нервничай, — сказал он с порога. — Мама… ну, она сегодня в магазине разоралась.
— Как разоралась?
— Говорила, что ты подложила мне чужого ребёнка. При людях.
Маша стояла у окна. Запотевшее стекло, мокрый асфальт внизу, чёрные зонты.
— И ты что?
— Я вывел её. Пытался успокоить. Не смог.
— Значит, людям теперь интересно, чей у нас ребёнок. Поздравляю.
Он подошёл ближе.
— Маш, ну я же с тобой…
— Нет, ты между, — перебила она. — Всю жизнь между. Между мной и твоей матерью, между правдой и «не расстраивай никого».
— Да перестань!
Она вдруг резко обернулась.
— Нет, не перестану. Это мой сын. И я не позволю никому делать из нас посмешище.
Миша отступил, будто споткнулся о порог.
Вечером звонок в дверь. Опять Тамара. Стояла в пальто, не снимая, глаза красные.
— Я пришла извиниться, — начала она, но голос сломался. — Только одно скажу. Не я это начала.
— А кто?
— Та, кто тебе фото показала.
— Что?
— Маша… ты думаешь, я не понимаю? Это всё не просто так. Кто-то хочет поссорить нас.
— Да вы сами это сделали, — тихо сказала Маша.
— Нет. Не я. Мне звонили.
— Кто?
Тамара покосилась на Мишу, потом снова на Машу.
— Женщина. Сказала, что знает, кто отец ребёнка.
Миша шагнул к ней. — Что за чушь?!
Тамара вытащила из кармана бумажку.
— Вот номер.
Маша прочитала. Ничего не сказала, только глубже вдохнула.
— И ты поверила? — спросила она с усмешкой.
— Я не знала, что думать, — тихо ответила Тамара. — Но… голос был знакомый.
— Чей?
Тамара посмотрела прямо.
— Как будто твоей матери.
Маша побледнела.
— Моей? Так её нет уже пять лет.
— А вот и нет, — прошептала Тамара. — Кто-то очень хотел, чтобы я это сказала.
Она оставила бумажку на столе и вышла.
Тишина повисла густая, будто воздух стал тягучим.
Миша поднял листок.
— Что будем делать?
Маша стояла у окна, всматриваясь в туман.
— Позвоню. Завтра. Хочу знать, кто там.
— Может, не стоит? — осторожно.
— Хочу знать, — повторила она, не оборачиваясь.
Ребёнок в комнате пикнул, как сигнал. Миша пошёл к нему, но Маша остановила:
— Не трогай. Пусть спит. Ночью спокойно будет.
Она стояла, не мигая, пока за окном не растворился последний свет.
Утро выдалось глухое. Серое небо, будто простыня над домами. От батарей тянуло влажным теплом, но в квартире всё равно было прохладно. Маша сидела на табуретке, рядом телефон. Бумажка с номером лежала рядом, помятая, как пережёванная.
Она уставилась на цифры, будто они могли сами рассказать всю правду. Потом резко набрала.
Долгие гудки.
— Алло? — женский голос, глухой, будто издалека.
— Кто это? — Маша сжала трубку.
— А вы кто?
— Вы вчера звонили Тамаре Кузнецовой. По поводу… моего ребёнка.
Пауза.
— Ошибка, — коротко.
— Нет, не ошибка. Вы назвали имя моей матери.
На другом конце кто-то шумно выдохнул.
— Я не хотела вам зла, Маша, — сказала женщина тихо. — Просто хотела, чтобы вы знали, что прошлое не забывается.
— Кто вы?
— Старая соседка вашей матери. Она ведь тогда… уходила не одна.
Связь оборвалась.
***
Миша вошёл, натягивая свитер.
— Ты что, опять всю ночь не спала?
— Нет, — соврала Маша. — Всё нормально.
Он подошёл ближе, заглянул в окно — там метель кружила пыльный белый снег над мусорными баками.
— Не бери в голову, ладно? Мама больше никому ничего не скажет. Я с ней говорил.
— Ты говорил, я видела. Она теперь боится в глаза смотреть.
— Это же хорошо.
Маша не ответила.
***
Вечером к ним снова кто-то позвонил. На этот раз — соседка тётя Клава. Пугливый шёпот в дверях:
— Маша, родная, ты только не пугайся, но сегодня к почтовым ящикам какой-то мужик приходил, спрашивал вас. Молодой, в очках, с пакетом. Сказал, что из архива.
Маша чувствовала, как холод поднимается от пола.
— Что за архив?
— Да кто его знает, сказала я — вас нет. А он оставил.
Тётя Клава протянула маленький конверт в сером полиэтилене.
— Тут копия фотографии. У меня руки дрожали — показал и ушёл. Сказал: «Передайте Марии Сергеевне».
***
В квартире Миша возился с ребёнком, не слыша, как Маша разрывает конверт. Внутри было фото. На нём — её мать. Молодая, лет двадцать пять, лицо чуть повернуто, глаза в сторону. Рядом мужчина. Рыжеволосый.
Но не прадед. Совсем другой.
Маша долго сидела, вглядываясь. Мужчина стоял босиком на каком-то весеннем берегу, вокруг серые кусты, пестрые зонтики на фоне. На обороте надпись стёрлась, оставив только пару букв — «М.» и «75».
— Что это? — Миша выглянул из комнаты.
— Фото. — Она протянула ему. — Мама и кто-то.
Он долго смотрел, потом пожал плечами:
— Старая жизнь. Ну что теперь.
— Рыжий, — сказала Маша. — Видишь?
— И что?
— Таких волос я раньше не видела. Даже у нашего сына тусклее.
Миша тихо поставил фото на стол, отошёл, не сказав ни слова.
***
Ночью она не выдержала. Достала старый альбом. Там — обрезанные снимки, неровные края. На некоторых углы вырваны. Кто-то уже пытался вычеркнуть образы из памяти.
Телефон снова завибрировал. Номер неизвестен.
— Да?
— Не ищите больше, — сказала та же женщина. — Просто оставьте.
— Почему вы не расскажете, кто он?
— Потому что тогда рухнет всё, что вы знаете. И ваш муж, и свекровь, и ребёнок ваш… всё станет по-другому звучать.
— Я не боюсь.
— Напрасно, — обрыв связи.
Миша проснулся, когда она стояла у окна, держа снимок.
— Ты опять не спишь.
— А как спать? Мне теперь кажется, что все знают, кроме меня.
— Перестань, — он подошёл, положил руку ей на плечо. — У нас ребёнок. Что бы ни было до него — уже не важно.
— А если это всё повторится? Если ты узнаешь что-то… и не сможешь простить?
— Маша, ты что несёшь, — он злился. — Я сказал — не важно.
Он ушёл в комнату, хлопнула дверь.
***
На утро Тамара позвонила сама. Голос хриплый, будто простуженный.
— Маша, приезжай. Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Что-то случилось?
— Просто приезжай.
Дорога была скользкая. Гололёд, соль на тротуаре, автобусы буксуют. Маша держала пакет с детскими вещами — хотела показать свекрови, чтобы как-то мирно всё перевести.
Тамара встретила её неласково, но без нападок.
— Я тут у себя убиралась, — сказала она, — и нашла старый дневник матери.
Протянула потёртую тетрадку с пожелтевшими страницами.
— Здесь записи про деда рыжего. Но есть и другое.
Маша перелистнула, запах старого чернил щекотал нос. Между страниц — ещё одно фото. Та же её мать, те же рыжие волосы у мужчины рядом. На этот раз — подпись: «Семья Кузнецовых. 1975».
Маша резко подняла голову.
— Кузнецовых? Это твоя фамилия.
Тамара кивнула, взгляд пустой.
— Этот мужчина — мой отец. Твой дед.
— Что?
— Она… была у нас в доме, помогала по хозяйству. Потом исчезла. Через год родилась ты.
Маша медленно опустила фото. В голове хрустело, как лёд под ногами.
— Значит…
— Вы с Мишей… — Тамара не договорила.
На улице резко посветлело, солнце ударило в окно, обнажив пыль и трещины на стекле.
— Нет, — тихо сказала Маша, — этого не может быть. Такое не бывает.
— Бывает, — сказала Тамара. — Я же узнала её. Когда Миша тебя привёл, я сразу узнала глаза. Только молчала. Потом всё забыла. Пока не родился внук. Рыжий.
Маша встала.
— И ты теперь говоришь, что…
Тамара отвернулась.
— Я не знаю, кто кому кто. Но если это правда — значит, внук мой и твой сын — один и тот же человек по крови.
В кухне вдруг загудел старый холодильник. Шум раздвинул тишину пополам.
Маша тяжело прислонилась к стене.
— Я ухожу, — сказала она глухо. — Мише ни слова.
— Куда ты?
— Не знаю. Только не домой.
Тамара молчала, губы бледные. На столе остался дневник и фотография, пятно от пролитого чая расползлось по странице.
***
На лестнице пахло сыростью и валенками. Одна лампочка моргала. Маша шла вниз, чувствуя, как внутри всё плывёт. На улице — промозглый холод, автобусы визжат, снег превращается в грязь.
В кармане звонит телефон. Миша.
Она смотрит на экран, не берет. Потом всё-таки нажимает.
— Маш? Где ты? Мамы нет дома, ребёнок плачет. Ты куда делась?
— Я скоро, — сказала она и отключилась.
Но шаги её пошли в другую сторону, к остановке.
Вдалеке, у подъезда, из тумана вышла фигура. Мужчина в чёрном, высокий, с пакетом. Тот самый из рассказа соседки.
Он подошёл ближе, тихо сказал:
— Вы ведь Маша? Я вас ждал. У меня ещё кое-что для вас.
Он протянул конверт. Плотный, коричневый, с сургучной печатью.
Маша взяла, не разглядев. Пальцы подрагивали.
— Что это?
— Удостоверение из архива, — ответил он. — А внутри — то, что не успели уничтожить. Там оригинал свидетельства. С фамилией.
Она смотрела на него, не понимая.
— Какой фамилией?
— Того, кто записан отцом.
Он развернулся и пошёл к углу. В тумане его силуэт медленно растворился.
Маша осталась стоять на снегу, чувствуя, как в ладони жжёт сургуч, как будто горит.
Она разорвала конверт. Внутри лежал лист с чёрной печатью и аккуратно выведенной строкой:
**Отец — Михаил Сергеевич Кузнецов.**
Ветер дернул бумагу из её рук. Она не стала ловить — просто смотрела, как лист уносит вдоль дороги, между серыми домами.
