На кухне было тихо, только стиральная машина гудела из ванной. Свет от настольной лампы падал на кружку с остывшим кофе, рядом — тарелка, где Валя не докушала котлету. Она сидела, будто ждала чего-то, но время уже перевалило за полночь. Сын спал, невестка — тоже, а у неё внутри так шумело, что холодильник казался тише.
Она достала из кармана конверт — плотный, с синим штампом лаборатории. Бумага была немного помята, края отсырели. Валя погладила уголок пальцем. Уже третий вечер подряд она доставала этот конверт, садилась на кухне, но не открывала. Сегодня всё‑таки решилась.
Там было одно слово. Она не читала сразу, сначала глазами перебежала по строчкам — фамилия, номер заказа, дата. Потом — сама фраза.
Всё сходилось.
Она встала, подошла к окну. Снаружи — изморось, туман прилипал к стеклу, на подоконнике холод. На дворе — тихо, только фонарь у подъезда покачивается.
— Да ну… — шепнула она почти беззвучно.
В голове крутились куски — как невестка смеялась за ужином, как прижимала малыша к себе, как сын говорил: «Мам, не начинай, я взрослый, я сам».
Валя присела обратно, взяла кружку, но не пила. От кофе пахло чем‑то горелым; давно, видно, выключила чайник, а забыла.
Она вспомнила день, когда пошла в лабораторию. Тогда всё казалось будто игрой. Просто проверить, — думала она. Не из злости. Ну правда, мало ли… Мальчик совсем не похож, глаза другие, нос длинный, и будто вообще не «от нас». Вон, у Павлика в детстве ресницы такие были, а у этого — короткие. Совсем другие.
Конечно, она никому не говорила. Сказала, что в аптеку идёт. Забрала ватную палочку из его кружки, аккуратно завернула в пакетик. В лаборатории в белом халате женщина спросила: «Ребёнок точно ваш внук?» — а она ответила: «Ну, пока думаю, что да».
И теперь вот — результат.
Павлик ничего не знал. Он последнее время вообще живёт как мимо. Приходит поздно, молчит, только про сына спрашивает: «Спал уже?». А та — сидит в комнате, ребёнка к себе прижимает, на кухню заходит редко. Валя к этому уже привыкла.
Вечером, когда они все собирались ужинать, она иногда ловила себя на том, что слушает голоса молодых как через воду. Вот он говорит что‑то обычное, а у неё в голове мысленно всё другое: «Внук, не внук… А если сказать?» И тут же страх — скажешь, потеряешь сына.
— Мам, что ты на него всё смотришь? — как‑то спросил Павлик.
— Просто так. Думаю, как растёт быстро, — ответила она, стараясь не смотреть на лицо невестки.
С тех пор прошло два месяца. Конверт лежал в шкафу за аптечкой, между пузырьком валерьянки и старым паспотром. Иногда она его туда-сюда переставляла, как будто от этого что-то менялось.
Сегодня вечер был какой-то другой. Небо низкое, темнота ещё с четырёх, батареи еле греют. В комнате ребёнок кашлянул, потом тихо захрапел.
Она подошла к двери, прислушалась. Голос невестки из-за стены:
— Я тебе говорила, Паша, не ходи к матери каждый вечер!
— Она одна сидит, Лена. Могла бы и понять.
Дальше шорохи, потом шаги, потом хлопнула дверь. Павлик опять пошёл курить на балкон.
«Вот он — мой сын, — подумала Валя, — а я даже ему не могу сказать. Про что? Про это?»
Она вспомнила слова из отчёта, одно короткое слово — «отрицательный». И больше ничего не написано. Как будто всё сказано.
Ночью она снова не спала. Слух цеплялся за мелочи: как соседи двигают стул, как стиралка добивает цикл, как заедает замок входной двери. Мир будто специально шумел, не давал ей забыться.
К утру она всё решила.
Утром в аптеке очередь. Валя стояла между женщинами с чеками, запах валенок и мокрых пальто смешивался. Взяла себе валерьянку и чай от давления, а потом вдруг — ещё один конверт. Не поняла, зачем. Просто. Чтобы был.
Дома сын сидел с ребёнком. Кормил манкой.
— Мам, смотри, он кашу ест! — улыбнулся.
Она кивнула. Смотрела, как ребёнок тянет ложку, капает на стол, и это казалось чем‑то далеким и ненастоящим.
— Хороший, правда? — спросил Павлик.
— Хороший, — еле выговорила она, чтобы не сорваться.
А в груди тесно, будто кто-то завязал узел.
Вечером Лена вышла из комнаты, волосы мокрые, полотенце на плечах, сказала буднично:
— Мам, вы соль видели?
— В шкафчике.
— Нет там.
— Значит, закончилась.
Сказалось просто, но в этом «значит» было всё, что накопилось за годы.
— Вы меня, кажется, не любите, — сказала вдруг Лена.
Валя переглянулась с сыном. Тот встал, ушёл в комнату, будто не слышал.
— Почему решила?
— Не знаю. Просто чувствую.
Валя хотела ответить, но не нашла, что. Села, пошуршала газетой. Лена отвернулась, потянулась за полотенцем, пошла в комнату.
Потом тихо сказала уже оттуда:
— Я ведь не ради себя всё это терплю.
В этот момент Валя поняла — Лена тоже что‑то знает. Может, догадывается. Может, чувствует, что мама мужа держит внутри какую‑то тайну, и оттого сама насторожена.
В ту ночь Валя снова села на кухне. Разложила конверт, посмотрела на него долго, потом взяла ножницы. Хотела разрезать, порвать, выбросить. Но рука не поднялась. И вдруг услышала шаги сына. Быстро спрятала конверт под газету.
— Мам, ты чего не спишь?
— Так… Не спится.
— Всё нормально?
— Нормально.
Он налил себе воды, глотнул, посмотрел на мать.
— Ты за нас не переживай. У нас всё хорошо.
Сказал спокойно, но глаза у него были уставшие.
Валя кивнула, а внутри будто что-то провалилось.
Когда он ушёл, она снова достала конверт. Развернула его, посмотрела на подпись. Пальцы дрожали, но не от холода.
«Если они завтра уедут, если всё рухнет, я останусь одна», — подумала она.
Наутро увидела Лену в прихожей с сумкой. Тот самый заедающий замок не давал ей выйти.
— Куда это ты? — спросила Валя.
— На день. К тёте. С сыном, — коротко ответила та.
— А Паша?
— Не знаю, сказал, что на работу.
Она вздохнула. Не стала ничего говорить. За дверью снова дребезг замка.
Осталась одна. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода из крана. Валя подошла к креслу, достала из кармана телефон. Долго листала контакты. Остановилась на одном — «Павел (сын)».
Палец завис над экраном. Потом резко нажала на «удалить».
Где‑то наверху начали двигать мебель. Хлопнула форточка. В комнате пахло остывшим борщом.
Она взяла конверт и сунула в сумку. Пальто висело на спинке стула.
Выйдя из квартиры, она спустилась по лестнице, придерживаясь за холодные перила. На площадке — запах сырости, чьи-то сапоги у стены. У почтовых ящиков стояла соседка, посмотрела на Валю и хотела что-то сказать, но передумала.
На улице — грязный снег, серо, изморось. Валя стояла, прижимая сумку, и не знала, куда идти. В лабораторию? К сыну? Или просто выбросить этот проклятый конверт?
Она шагнула к мусорным бакам, но не дошла. Потому что из подвала донёсся детский голос. Её внук. Чисто, ясно, совсем близко.
Она обернулась — никого. Только гул стиралки наверху и лай собаки на площадке.
На секунду ей показалось, что мальчик зовёт её по имени.
Сердце будто сжало горло. Она зажала конверт сильнее, шагнула обратно к дому.
— Нет, — сказала тихо, — не сейчас.
И в этот момент дверь подъезда скрипнула, и на пороге появилась Лена. Рядом — высокий мужчина с пакетом детских вещей. Не сын. Совсем не сын.
Лена замерла, увидев Валию.
На секунду между ними повис воздух — густой, неподвижный.
— Мам… — начала невестка и осеклась.
Конверт выскользнул у Вали из рук, упал в мокрый снег.
Лена стояла на пороге, не двигаясь. Мужчина рядом — высокий, в куртке с поднятым воротником, держал пакет с детскими вещами. Снег потихоньку таял на его плечах, капал с волос.
Валя смотрела на них, не понимая, что происходит. Будто кто-то выключил звук, и всё вокруг стало глухим.
— Мам… — Лена повторила, — я… не думала, что вы здесь.
Валя не ответила. Конверт валялся у ног, темнел пятном на мокром снегу.
— Подними, — тихо сказал тот мужчина, — у вас что-то упало.
Она нагнулась, подняла. Пальцы мокрые, бумага размякла. Хотела сунуть в сумку, но руки не слушались.
— Кто это? — голос прозвучал хрипло, но ровно.
— Это… просто знакомый, — Лена шагнула вперёд, — мы вещи привезли.
Он стоял неловко, будто сам не знал, зачем пришёл.
— Где Павел? — спросила Валя, переводя взгляд с одного на другого.
— На работе, — ответила Лена, — я хотела вернуть кое-что, пока он не дома.
Они зашли в подъезд. Запах сырости ударил сильнее. Лена пошла вниз, к их двери, а Валя шла за ней, всё ещё сжимая конверт. Мужчина шёл следом.
В квартире было холодно. Батареи чуть тёплые, на подоконнике лежали детские перчатки, одна с дыркой на пальце.
Лена поставила пакет на табурет.
— Вот. Я просто хотела… чтобы он не думал, будто я что-то забрала.
— Ты уезжаешь? — спросила Валя.
— Да.
Она села за стол, вытерла ладони об колени. Мужчина стоял у двери, как чужой, явно ждал, когда всё закончится.
— Лена, — начала Валя, тихо, будто боялась спугнуть, — а почему сейчас?
— Потому что устала. Всё это — бесконечные взгляды, подозрения, молчание… Я просто не могу здесь больше быть.
Они сидели долго. Стиральная машина наверху опять включилась, гул шёл по стояку.
— А ребёнок? — спросила Валя.
— Со мной, конечно.
Она кивнула. Слова застряли где-то в горле. Хотелось сказать: «Он не твой». Хотелось бросить конверт на стол, показать, доказать. Но язык будто прирос к нёбу.
Лена встала, отошла к окну.
— Я не собиралась врать, — сказала тихо. — Просто… ситуация. Тогда, когда Павел уезжал на вахту, я осталась одна. Это всё… случилось, понимаете? А потом я узнала, что беременна. Он вернулся, принял. А сказать — не смогла.
Валя сидела, не шелохнувшись. Только пальцы едва заметно двигались, будто что-то пересчитывали на коленях.
— Он не знает, — продолжала Лена, — и не должен. Я думала, смогу жить с этим, но… не смогла.
Мужчина у двери теребил молнию куртки.
— Пора, — сказал он глухо.
Лена обернулась:
— Можно я заберу детские книжки? На полке.
Валя встала, открыла шкаф, достала пару — потрёпанные, с закладками. Протянула. Их пальцы столкнулись, и Лена чуть дернулась, будто ток прошёл.
— Вы ведь знали, да? — спросила Лена.
Валя не ответила. Просто посмотрела прямо, не мигая.
— Я понимала, — сказала наконец, — но не хотела знать точно.
— А теперь знаете, — тихо сказала Лена. — И что вы с этим сделаете?
Валя положила конверт на стол. Бумага всё ещё влажная, но буквы читались.
Лена взглядом цеплялась за этот лист, как за последний шанс.
— Просто оставлю, — сказала Валя. — Пусть лежит.
Мужчина открыл дверь. Скрипнула, будто не хотела их выпускать. Снег посыпался внутрь хлопьями.
— Он всё равно узнает, — вдруг сказала Валя. — Когда-нибудь.
Лена не оглянулась:
— Пусть узнает потом. Когда я уже далеко.
Когда дверь закрылась, Валя осталась стоять посреди кухни. Слышно было, как где-то капает, как ветер чувствительно давит в щёлки.
Она взяла конверт, сунула обратно под аптечку. Потом села к столу, положила голову на руки.
Время шло, но она не могла заставить себя двигаться. Только стук капель от крана — будто часы.
К вечеру вернулся Павел. Усталый, с красным лицом. Разделся, сказал:
— Мам, Лены нет?
— Уехала.
Он замер.
— Куда?
— К тёте вроде. Сын с ней.
Молчание. Потом он тихо сел.
— Она оставила письмо, — сказал, доставая листок. — На столе было. Читай.
Валя взяла бумагу. Там было несколько строк. Коротко, почти без эмоций: *«Не ищи меня. Я просто не смогла больше лгать. Прости.»*
Сын сел напротив, потер лицо руками.
— Мам, она хоть сказала, почему?
Валя открыла рот, но слова не пошли. Потом покачала головой.
— Нет. Наверное… тяжело ей стало.
Он сидел долго, глядя куда-то в пол. Потом сказал:
— Знаешь, что странно? Я чувствую не злость. Пустоту. Будто так и должно было быть.
Она хотела положить руку ему на плечо — не смогла. Между ними будто стекло.
Он встал, прошёлся по комнате.
— А вещи её я выброшу. Всё равно напоминать будет. —
— Подожди. Не спеши, — сказала Валя.
Он посмотрел на неё с усталостью в глазах, но ничего не ответил.
Поздним вечером он уснул на диване. Валя сидела рядом, глядела на него. Свет из окна ложился полосой на лицо. Он был похож на мальчика — тот же изгиб губ, как в детстве.
Она встала, достала из шкафчика конверт. Сжала в руке. Подошла к окну, открыла форточку.
Ветер сразу хлынул в комнату, пахнул туманом, мокрым снегом. Валя стояла, держала бумагу над подоконником.
А потом услышала детский голос — короткий, будто эхо. *«Бабушка…»*
Она обернулась. Пусто. Сын спал. Телевизор тихо бубнил без звука.
Она выбросила конверт в тьму. Бумага закружилась, упала в сугроб.
В этот момент зазвонил телефон. На экране — «Неизвестный номер».
Валя подумала, что ошиблись. Но взяла трубку.
— Алло.
— Это из лаборатории. Ошибка в отчёте. Нам нужно уточнить данные по вашему запросу.
Она села.
— Какая ошибка?
— Мы проверили повторно — ребёнок действительно ваш внук. Прошу прощения, человеческий фактор, неверная метка.
Пауза. Валя молчала. Только где-то за стеной снова зажужжала стиральная машина.
— Спасибо, — сказала она еле слышно и положила трубку.
За окном снег падал густо. Бумагу уже не видно. Только сугробы — чистые, как новое начало.
Валя закрыла форточку, повернулась к спящему сыну.
Вдруг захотелось плакать и смеяться одновременно.
Но она не заплакала. Просто села рядом и сказала шёпотом, чтобы не разбудить:
— Всё нормально, Паш. Теперь всё правильно.
Когда свет из окна стал тусклым, она встала и пошла на кухню поставить чайник. При свете лампы пар пошёл клубами, как будто жизнь снова вернулась в дом.
За стеной послышался тихий кашель сына.
И Валя вдруг подумала: *пусть он никогда не узнает, как близко я была к тому, чтобы всё сломать.*
