— Почему ты не посоветовался со мной перед увольнением? — крикнула жена.
Её голос звенел, как разбитое стекло. Я не оборачивался, туго затягивал ремень на переполненном чемодане. Он лежал на нашей постели, на том месте, где она спала.
— Ты думал только о себе! А как же я? Как же ребёнок?
Я щёлкнул замками. Всё, что можно было сказать, мы уже сказали друг другу за последние месяцы. Эти разговоры шёпотом после полуночи, чтобы не разбудить Сашку. Эти её фразы — «все устают», «надо терпеть», «у нас ипотека». Они висели в воздухе тяжёлыми гирями. А сегодня утром я просто отправил заявление об уходе. Не сказав ей ни слова. Теперь этот несказанный груз всей массой обрушился на нас обоих.
Я поднял чемодан. Он был тяжёлым, будто набит не вещами, а годами молчания.
— Я всё объясню, — сказал я, глядя на неё. — Но не сейчас. Мне нужно уехать.
Её лицо, такое знакомое и родное, было чужим от боли и гнева.
— Уехать? Куда? Ты с ума сошёл!
Я прошёл мимо, в коридор. Семилетний Сашка сидел на полу, обняв нашего пса. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах застыл немой вопрос. Я присел, положил руку на его стриженую голову.
— Пап, ты куда?
— На рыбалку, сынок. Ненадолго.
Он кивнул, не веря. Я встал, открыл входную дверь и вышел, не оглядываясь. В зеркале заднего вида она всё ещё стояла в проёме, пока я не свернул за угол.
Я ехал по шоссе, и в голове проносились обрывки последних лет. Не вчерашний день. Всё началось давно, когда я стал начальником отдела. Меня звали «перспективным специалистом». Виктор Петрович, мой новый начальник, любил повторять — «наш золотой кадр». Он говорил это с улыбкой, но глаза у него были пустые, как у карпов в аквариуме.
Сначала я горел. Потом просто тлел. Работа стала каторгой. Проекты с нереальными сроками, ночные звонки, постоянный страх допустить ошибку. А три месяца назад я её допустил. Вернее, её допустили в моём отделе, но вину повесили на меня.
— Разберёшься, — сказал тогда Виктор Петрович, похлопав меня по плечу. — Или мы найдём того, кто разберётся вместо тебя. Подумай о семье.
Я думал. Ночью, глядя в потолок, я думал об ипотеке, о новой школе для Сашки, о испуганных глазах Лены, если я останусь без работы. Я пытался говорить с ней.
— На работе ад, — сказал я как-то вечером. — Меня просто уничтожают.
Она помешивала гречку на сковороде, не оборачиваясь.
— Все устают, Игорь. У всех начальники — сволочи. Но взрослые люди не сбегают. Они терпят. У нас обязательства.
После таких разговоров я шёл в ванную, умывался ледяной водой и смотрел в зеркало. На меня смотрел незнакомец с серым лицом и тусклыми глазами. Я перестал пытаться говорить. Проще было молчать.
Надежда возникла неожиданно и откуда не ждали. Мой старый приятель по работе, Витя, позвал покурить на служебный балкон. Мы стояли, смотрели на промзону.
— Ты, как дохлый дельфин, — вдруг сказал Витя, не глядя на меня. — Боком всплыл. Ещё чуть-чуть — и тебя течением унесёт. И что Лена будет с твоим чучелом делать? На стенку вешать?
Он говорил грубо, но в его словах была какая-то дикая правда. Я не был им нужен мёртвым. Ни жене, ни сыну. Эта мысль, жёсткая и простая, засела в мозгу как заноза.
Я стал втихаря искать другие варианты. Смотрел вакансии. Отправлял описание опыта в небольшие фирмы. Ответа не было. Надежда, едва забрезжив, начала гаснуть.
А потом Виктор Петрович вызвал меня и дал новый проект. «Восток». Все в компании знали, что это — могила для карьеры. Заваленный, безнадёжный, с убитой документацией. Срок — месяц. Без доплат. Справишься — останешься. Нет — уйдёшь.
— Это экзамен на профпригодность, — улыбнулся он ледяными губами.
Я вышел из кабинета и понял — это не экзамен. Это приговор. Взять «Восток» означало убить в себе последнее. Я подошёл к своему компьютеру. Руки не дрожали. Внутри была тишина полного опустошения. Я открыл чистый документ и за двадцать минут написал заявление об уходе. Коротко, сухо. Отправил. Выключил компьютер. Собрал свои вещи в картонную коробку. Витя, проходя мимо, молча ткнул меня кулаком в плечо. Больше никто не смотрел.
Я ехал домой и думал только об одном — как сказать Лене. Как объяснить, что я сжёг мост в тот самый момент, когда мы все стояли на нём. Я не нашёл слов. Просто пришёл и начал собирать чемодан. А когда она нашла в принтере черновик моего заявления — прорвало.
Рыбалка с Витей была не рыбалкой. Это было бегство. Первые два дня я молчал. Сидел на берегу лесного озера, смотрел, как ветер гонит рябь, и чувствовал, как из меня вытекает какая-то чёрная, липкая усталость. Я почти не спал.
На третий день Витя не выдержал.
— Выкладывай, — сказал он, протягивая мне кружку с крепким чаем. — А то сойдёшь тут с ума, и мне отвечать.
И я выложил. Всё. От первой гордости за новую должность до последнего презрительного взгляда Виктора Петровича. Про ипотеку. Про глаза Лены, полные непонимания. Про страх, который стал моим вторым я.
Витя слушал, раскуривая самокрутку.
— И что теперь? — спросил он, когда я замолчал.
— Не знаю. на 100%.
— Правильный ответ, — кивнул он. — А знаешь, в чём твоя главная ошибка была?
— В том, что терпел?
— Нет. В том, что ты один всё на себя взял. Решил, что ты — крепость. Должен всех защитить. От начальства, от банка, от жизни. А сам внутри этой крепости с голоду помирал. И никого к себе не пускал. Даже жену. Вот она и думает, что в крепости всё в порядке. А тут бац — стены рухнули. Естественно, в шоке.
Я никогда не думал об этом так. Я всегда считал свой страх, свою агонию личной слабостью, которую нельзя показывать. Знаком неудачника.
— как быть? — спросил я уже не его, а сам себя.
— Строй хижину. Вместе. А не крепость в одиночку. Хижину, понимаешь? Она может продуваться, но в ней всем видно, что к чему. И всем есть место у очага.
На следующее утро зазвонил телефон. Незнакомый номер. Мужской голос, резкий, деловой. Представился Аркадием. Владелец мастерской по ремонту промышленной электроники.
— Ваше анкета у меня где-то валялось, — сказал он без предисловий. — Сейчас срочный заказ. Мой мастер сломался. Справитесь? Оплата по факту, и не астрономическая.
Я не раздумывал ни секунды.
— Справлюсь. Где адрес?
Я вернулся в город не домой. Сначала в мастерскую. Это была не мастерская даже, а гараж, заваленный платами, проводами и паяльным оборудованием. Аркадий, сухопарый мужчина с руками, иссечёнными шрамами, молча кивнул на стол.
— Вот. Диагностика — ваша. Починка — ваша. Срок — двое суток.
Я сел за стол. И забыл обо всём. О времени, о страхе, о Лене. Была только плата, микроскоп, паяльник и титаническая, дотошная работа по поиску неисправности. Я просидел над ней почти сутки, с перерывом на сон тут же, на старом диване. И нашёл. Обрыв в микросхеме, который не видели. Когда прибор, огромная панель управления, замигал зелёными лампочками, я не закричал от радости. Я просто откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Во всём теле была слабость и странное, щемящее спокойствие.
Аркадий подошёл, посмотрел на ожившую панель, кивнул.
— Не всё потеряно, — буркнул он. — Постоянно работать не хочешь? Оклад меньше, чем в конторах, но голова будет целее. И руки — свои.
Он отсчитал мне деньги. Наличные. Я положил их в карман. Они были лёгкими, но однако самыми весомыми деньгами в моей жизни.
И вот я стоял у своей двери. Ключ в одной руке. В кармане — те самые деньги. Я не знал, что ждёт меня за порогом. разрыв брака? Слёзы? Молчаливое презрение?
Дверь открыла Лена. Она выглядела измотанной, постаревшей на десять лет. Увидев меня, она не сказала ни слова. Просто отошла, давая войти.
В квартире пахло яблочным пирогом. Сашка сидел за столом, что-то лепил из пластилина.
— Пап! — он не бросился ко мне, сжался. — Ты поймал рыбу?
— Поймал, — сказал я. — Одну.
Лена молча пошла на кухню. Я последовал за ней. Поставил на стол конверт, в который перед дверью переложил деньги.
— Это что? — спросила она, не глядя.
— Первый заработок. С новой работы. Точнее, с пробной.
Она медленно подняла на меня глаза. В них не было гнева. Была усталость до самого дна.
— Надолго? Эта работа.
— Не знаю. Но это начало. Я не вернусь на старую, Лен. Я там просто исчезал. По кусочкам. И скоро от меня там ничего бы не осталось.
Она смотрела на меня долго, будто пытаясь разглядеть того, кого знала раньше.
— Почему ты не заставил меня услышать? — спросила она тихо. — Почему просто молчал, а потом взорвался?
— Я пытался. Мне казалось, ты не хочешь слышать. А потом… потом я и сам перестал верить, что это важно. Что я важен. Не как добытчик. А просто как я.
Она взяла конверт, переложила из руки в руку.
— Ипотека, — сказала она просто, констатируя факт.
— Я знаю. Будем платить. Я найду ещё работы. Мы справимся. Но справимся, если…, я запнулся, подбирая слова,, если мы будем на одной стороне. А не если я буду в окопе один, а ты — где-то там, в тылу, с недоумением.
— Ты поставил меня перед фактом, — её голос задрожал. — Перед страшным фактом. Без права голоса.
— Потому что это был мой окоп, Лена. Только мой. Выйти из него я мог только один. Теперь… теперь общая территория. Если ты захочешь.
Она отвернулась, сжала край стола так, что побелели костяшки пальцев. Потом обернулась. Глаза были сухие.
— Саш, иди в комнату, до лепи.
Мальчик, кинув на нас испуганный взгляд, исчез.
— Год, — чётко сказала Лена. — Я даю нам год. Не на то, чтобы разбогатеть. На то, чтобы… чтобы понять, кто мы теперь. Но с условием. Никогда больше. Ни одного важного решения. Ты меня слышишь? Даже если я буду орать, что это бред. Ты заставляешь меня выслушать до конца. Договорились?
Я посмотрел ей в глаза и увидел там не капитуляцию. Я увидел другую крепость, тоже осаждённую страхом, но всё ещё стоящую. И решимость её командира — не сдаваться, а попытаться отбить общее пространство.
— Договорились, — сказал я.
Она тяжело вздохнула, как будто сбросила с плеч ту самую гирю.
— Ладно, — Лена потянулась к чайнику. — Рассказывай тогда. Всё по цифрам. Что за мастерская. Сколько они платят. Сколько нам нужно в месяц. И где мы будем экономить.
Я начал рассказывать. Про гараж, про Аркадия, про починенную панель. Про цифры — маленькие, пугающие, но настоящие. Она слушала, задавала вопросы, хмурилась, что-то записывала на обрывке бумаги. Это не было примирением. Это было начало сложных, трудных и первых по-настоящему честных переговоров о нашем выживании.
Поздно вечером, уже после того как Сашку уложили спать, я вышел на балкон. Внизу гудел город, мигали огни. Я не чувствовал прежней тоски. Была трезвая, холодная ясность. Я сделал шаг в пустоту. И не разбился. Теперь предстояло строить новый путь, уже не в одиночку.
За спиной скрипнула дверь. Лена вышла, встала рядом, не ближе чем на метр. Молчала.
— Страшно, — сказала она, глядя в темноту.
— Да, — согласился я. — Очень.
Она кивнула, обхватив себя за плечи. Потом повернулась, чтобы уйти.
— Завтра, — сказала она уже в дверях, не оборачиваясь. — начну с чистого листа. Почти чистого.
Я остался один. Воздух был холодным и свежим. Я сделал глубокий вдох и вошёл в квартиру, оставив балконную дверь приоткрытой.
