Тётя Галя, акушерка на пенсии, осматривала меня холодными натруженными пальцами. Комната пахла старой клеёнкой и сушёной мятой.
— Всё у тебя как положено, девонька. Шейка готовится. Родишь легко, я уже двухсотых приняла в этой комнате.
Я вздрогнула от её прикосновения и посмотрела в запотевшее окно. За ним тянулось бесконечное поле, уходящее в чёрную, безлюдную даль. До ближайшей больницы — шестьдесят километров грунтовки.
— Спасибо, — сказала я тихо.
Дверь скрипнула. В комнату зашёл Андрей, мой муж. Он вытер сапоги о половик и спросил, не глядя на меня:
— Ну что, всё нормально? Мама говорит, тётя Галя лучшая во всём районе. давай можешь рожать здесь.
Я поймала его взгляд и медленно, чётко произнесла то, что вынашивала все девять месяцев:
— Нет. Рожать буду в городе, а не у твоих родителей в селе.
В комнате повисла тишина, которую разрезал только свист ветра в печной трубе. Андрей побледнел.
— Ты что, с ума сошла?
Всё началось с ультиматума его матери, Веры Степановны, месяц назад. Она позвонила нам в городскую квартиру, едва мы с Андреем обсудили, какой роддом выбрать.
— Вы что, совсем головой забыли думать? — её голос гудел в трубке, и Андрей автоматически приглушил звук, но я всё слышала. — Какие в городе роддома? Конвейер! Тебя прошивают, как тушку, и ребёнка под бок — следующая! Ты хочешь, чтобы твоя жена и мой внук так пострадали? Вези её сюда. У нас тётя Галя, золотые руки. И я рядом. И тишина, воздух. Это же твоя обязанность как мужа — обеспечить спокойные роды.
Андрей слушал, кивая. Я видела это по его лицу — тому самому, застенчивому и виноватому, которое появлялось у него всегда, когда мама объясняла, лучший способ жить.
— Мама, мы подумаем, — сказал он в трубку.
— О чём думать? Я уже поговорила с Галиной Ивановной. Она ждёт.
Когда он положил трубку, я уже стояла перед ним, скрестив руки на огромном животе.
— Мы ничего не решали, Андрей.
— Лена, давай хотя бы рассмотрим вариант. Мама правда заботится.
— Она заботится о контроле, — выпалила я. — И ты это прекрасно знаешь.
Это была наша первая большая ссора за время беременности. Вернее, не ссора — он не умел ссориться. Он умел замолкать, уходить в себя и через день сказать: «Давай как ты хочешь». Но на этот раз — не сказал.
Пять лет назад, когда мы только начали встречаться, Вера Степановна мне нравилась. Сильная, хозяйственная женщина, поднимавшая сына одна. Она пекла невероятные пироги и могла одной левой рукой починить забор. Андрей боготворил её. И я понимала почему. Но после свадьбы что-то щёлкнуло.
Помню, как через месяц после регистрации мы приехали в гости. Она провела экскурсию по дому, показывая мне вещи Андрея — его вышитые крестиком в детстве салфетки, грамоты, первую юбку (да, она сохранила и её). Потом села напротив, налила чай и сказала:
— Леночка, ты у нас городская, нежная. Андрей нуждается в заботе. Ты уж постарайся. Он у меня привык к определённому порядку.
Я тогда промолчала, списав на материнскую тревогу. Но «определённый порядок» оказался её порядком. Она звонила каждое воскресенье ровно в десять утра. Спрашивала, что мы едим, сколько Андрей тратит на бензин, не холодно ли мне дома в его любимых носках. Андрей отшучивался. А я копила раздражение, как копят мелочь в копилке, которая однажды с треском лопнет.
Моя старшая сестра Катя, которую я считала циничной и далёкой от семейных драм, сама позвонила мне.
— Мама сказала, ты рожать в деревню собралась? — без предисловий спросила она.
— Андрей склоняется… а его мама настаивает.
— Ты в своём уме? — в голосе Кати прозвучала редкая для неё резкость. — У тебя с почками была история, давление скачет. Ты представляешь, что такое экстренная помощь в селе? Тётя Галя примет роды, а если что-то пойдёт не так? Ты доверяешь жизнь своего ребёнка и свою — бабке-повитухе из совхоза?
— Она не бабка-повитуха, она акушерка с опытом, — слабо возразила я.
— В городской больнице есть реанимация для новорождённых. Есть аппаратура. Есть бригада врачей разных профилей. Тётя Галя — это одна тётя Галя с руками и с головой, но без УЗИ, без анализаторов, без операционной. Лена, это не выбор между комфортом и неудобством. Это выбор между безопасностью и риском.
Она говорила жёстко, без сюсюканья. И её слова, как холодный душ, протрезвили меня. Я не думала об этом в таком ключе. Я думала о контроле, о нежелании рожать на старой клеёнке под присмотром свекрови. А Катя говорила о главном — о выживании.
— Андрей этого не понимает, — сказала я.
— Заставь понять. Это не твоя прихоть. Это ответственность. Его ответственность как отца.
После разговора с Катей я впервые за месяц почувствовала под ногами почву. Это была не женская война за влияние. Это был вопрос безопасности. И я имела полное право настаивать. Я составила список аргументов, распечатала статистику по материнской смертности в сельских районах, нашла отзывы о хорошем роддоме в городе. Я была готова к разговору.
Я начала разговор спокойно. Вечером, положив перед Андреем распечатки.
— Послушай, мне важно, чтобы ты понимал. Речь не о том, где уютнее. о том, где безопаснее для нашего ребёнка и для меня.
Он посмотрел на бумаги, потом на меня. Его лицо было усталым.
— Лена, мама уже всё организовала. Тёте Гале даже заплатили, как полагается. Отказываться сейчас — это… это как плюнуть ей в душу.
— Мы вернём ей деньги! — не выдержала я. — Ты слышишь себя? Мы обсуждаем место, где будет рождаться наш сын, а ты говоришь о деньгах и обиде твоей мамы?
— Она не чужая! Она будет бабушкой! Она хочет помочь!
— Она хочет всё контролировать! Как контролировала тебя всю жизнь! — крикнула я. И сразу пожалела.
Он встал, и его лицо исказилось от боли и злости, которых я раньше не видела.
— Хватит. Просто хватит. Я устал разрываться между вами. Мама говорит, ты меня отрываю от семьи, что ты себя королевой возомнила. А ты… ты вообще её в грош не ставишь. Решай сама. Хочешь в город — езжай в город. Рожай одна.
Он вышел из комнаты, и через минуту я услышала, как хлопнула входная дверь. Он ушёл. Впервые за пять лет ушёл после ссоры.
Я сидела одна посреди комнаты, положив руки на живот, где толкался наш сын. Меня била дрожь. Всё рухнуло. Мои разумные аргументы, моя надежда до него достучаться. Он выбрал. Он выбрал не нас. Он выбрал её и свою вину перед ней.
Я плакала всю ночь. А под утро, когда в окне посветлело, слёзы внезапно закончились. На их месте была пустота, а в пустоте — твёрдое, холодное решение.
Я не буду умолять. Не буду доказывать. Я буду действовать.
Я взяла телефон и позвонила Кате.
— Всё кончено. Он сказал, чтобы я рожала одна. Я так и сделаю.
Катя не стала утешать. Она сказала только два слова:
— Приезжаю сегодня.
Пока она ехала, я собрала сумку в роддом. Не ту романтическую, с халатиком и тапочками, которую собирала неделю назад, а другую. Паспорт, полис, обменная карта, бутылка воды, телефон, зарядка. Всё, что действительно нужно.
Когда Катя приехала, я уже была готова.
— План такой, — сказала она. — Я остаюсь здесь на время твоих родов и после. Буду твоим человеком в городе. А тебе сейчас нужно съездить туда и сказать всё в лицо. Не ему. Им. Чтобы потом не было «ах, мы не знали, ах, она ничего не сказала». Прямо и спокойно. Ты можешь?
Я посмотрела на своё отражение в зеркале — опухшее лицо, но сухие глаза.
— Могу.
Мы поехали в село на её машине. Молча. Я не звонила Андрею. Он был там, я это знала.
Они сидели за столом на кухне — Вера Степановна, Андрей и тётя Галя. Допивали чай. Когда я вошла с Катей, на лицах отразилось удивление, переходящее в настороженность.
— Лена? — поднялся Андрей. — Что ты здесь…
— Я приехала сказать вам своё окончательное решение, — перебила я. Голос не дрогнул. — Я буду рожать в городе, в 25-м роддоме. У них есть всё необходимое оборудование на случай осложнений. Договорённости с тётей Галиной Ивановной прошу считать недействительными. Мы компенсируем все понесённые издержки.
Вера Степановна медленно встала.
— Ты вообще в своём уме? Приехать сюда и так разговаривать? Андрей, ты видишь?
Я смотрела только на мужа.
— Я не прошу тебя ехать со мной. Я информирую. Ты сделал свой выбор. Теперь я делаю свой. Я обеспечиваю безопасность нашему ребёнку. Это моя работа сейчас. Если ты захочешь быть отцом — ты знаешь, где мы будем.
Андрей молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькало что-то новое — не злость, не обида. Скорее, растерянность. Шок от того, что тихая, уступчивая Лена, которая всегда искала середина, стоит перед ним прямая, как струна, и не просит, а заявляет.
Тётя Галя хмыкнула.
— Ну, раз городская дама в больнице хочет, внушительный, так тому и быть. Только зря. У меня руки…
— Ваши руки золотые, — спокойно сказала я, глядя на неё. — Но они не заменят аппарат ИВЛ, если он понадобится моему сыну. Спасибо за готовность помочь.
Я развернулась и пошла к выходу. Катя была моей тенью.
— Лена! — крикнул Андрей.
Я остановилась в дверях, не оборачиваясь.
— Подожди.
Я обернулась. Он подошёл близко. Его дыхание сбилось.
— Ты… ты права, — выдохнул он. — Я прочитал твои бумаги. Всю ночь читал. Про реанимацию. Про риски. Я… я испугался. Я просто не думал об этом. Мама всегда решала всё, и я… я не научился думать своей головой в таких вещах.
Вера Степановна ахнула.
— Что ты несешь?
— Молчи, мама, — тихо, но очень чётко сказал Андрей. Он не отводил от меня взгляда. — Поедем в город. Вместе. Я буду с тобой. Я хочу быть с тобой.
Это не было красивым жестом. Это была сдача. Капитуляция его страха перед матерью. И в этот момент это было важнее любой любовной клятвы.
Роды начались через две недели. Странно, но я была спокойна. Я сделала всё, что могла. Катя дежурила в коридоре. Андрей был рядом, держал за руку, дышал со мной, как учили на курсах. Он был здесь. Не в селе, не в плену у своих долгов. Здесь.
Когда всё было позади и мне на живот положили маленькое, сморщенное существо, я услышала его первый крик. Андрей плакал, не стесняясь слёз.
Потом была палата. Тишина. Ночь.
Дверь приоткрылась, и я подумала, что это медсестра. Но в проёме стояла Вера Степановна. Она приехала, не предупредив.
Она подошла к кроватке и долго смотрела на спящего внука. Потом повернулась ко мне. Лицо её было усталым и строгим.
— Здоровый, — произнесла она. — Крупный.
— Да, — сказала я.
Она помолчала.
— В больнице… ничего. Чисто. Ухаживают хорошо.
— Да.
Она снова посмотрела на внука, потом на меня.
— Назвали как?
— Мирон.
Она кивнула.
— Хорошее имя. Крепкое.
И вдруг её плечи ссутулились. Вся её железная осанка на мгновение сломалась.
— Я… я просто боялась, что вы там, в городе, без меня… пропадёте.
Я смотрела на эту сильную, сломанную жизнью женщину, которая так и не научилась любить иначе, как через контроль.
— Мы не пропадём, — тихо сказала я. — Мы теперь втроём.
Она кивнула ещё раз, резко, будто отгоняя слабость, выпрямилась и достала из сумки банку домашнего варенья, аккуратно завёрнутую в полотенце.
— На, восстановишься быстрее. Малиновое.
Она поставила банку на тумбочку и, не дожидаясь ответа, вышла из палаты.
Сейчас Мирону три месяца. Мы живём в своей квартире. Вера Степановна звонит всё так же каждое воскресенье. Но теперь она сначала спрашивает: «Как Мирон?», а потом уже: «Андрей бензин не экономит?»
Андрей… Андрей учится. Учится слушать меня. Учится принимать решения, советуясь, но не оглядываясь. Иногда у него снова включается «автопилот», и он говорит: «Мама советует…» — но теперь я могу просто поднять бровь, и он смеётся: «Ладно, ладно, это я просто информацию к разведке».
Сегодня утром он собирался на работу, а я кормила Мирона. Он остановился в дверях, посмотрел на нас.
— Знаешь, а ведь если бы тогда, в деревне, ты не сказала это… я бы до сих пор думал, что правильные роды — это те, о которых позаботилась мама.
— А какие правильные? — спросила я.
— Те, после которых все живы и здоровы, — ответил он просто. И ушёл.
Я осталась одна с сыном на руках. В комнате было тихо. Никаких качелей, ни вниз, ни вверх. Просто тишина. И в этой тишине не было больше страха. Была только уверенность — та самая, которую я впервые почувствовала тогда, в той старой избе, сказав: «Рожать буду в городе».
Я знала, что смогу защитить своего ребёнка. И защитила не только его, но и свою семью. И даже, как ни странно, её. Ту, которая стояла в дверях больничной палаты со своим вареньем и своим неправильным, единственно возможным для неё способом любить.
Я прижала Мирона к себе. Он сладко посапывал.
Всё было на своих местах.
