— Катерин, давай не будем ссориться. Сколько можно, правда. Я тебя прошу. Пойдём со мной в магазин, и ты сама выберешь себе новые наушники.
Девочка сердито глянула на отца, демонстративно опустилась на лавочку и отвернулась.
— Никуда я не пойду. И выбирать ничего не стану. Сам иди. Сам и объясняй всем, как ты несчастного ребёнка обижаешь. И как ты ей наушники сломал.
Аркадий шумно выдохнул, будто выпуская из груди усталость.
— Кать, ну зачем ты всё так выставляешь. Я же вижу, что ты обижена. Я извинился. Сказал, что был неправ. Что тебе ещё нужно.
Катя посмотрела на него прямо, без привычной детской мягкости, и ответила сухо, почти по-взрослому.
— Ещё мне нужны наушники. Такие же, как были. И я точно не пойду их покупать, чтобы облегчить тебе жизнь.
Аркадий кивнул, будто соглашался, хотя внутри всё сжималось. Он повернулся и пошёл к магазину один. Он чувствовал, что делает что-то не так. Скорее всего, он вообще всё делает не так. И именно потому, что любит свою Катеньку слишком сильно и слишком виновато.
С тех пор, как умерла Тоня, Аркадий почти ни в чём не умел отказать дочери. Он будто пытался компенсировать ей пустоту, которая осталась в доме. Катя, хоть и была маленькой, всё равно упорно держалась за мысль, что отец виноват. Она считала, что если бы он не исчезал на работе, если бы не жил вечно в делах и совещаниях, мама осталась бы жива.
В тот день Тоня полезла зачем-то на самый верх встроенного шкафа. Может, хотела достать что-то с дальних полок. Может, торопилась. Стул под ней подломился, или она неудачно поставила ногу, но всё случилось мгновенно. Падение, удар головой, тишина, потеря сознания.
Кате было всего пять. Она не умела ничего такого, что умеют взрослые. Она сделала единственное, что могла: набрала папу. А он, как назло, сидел на совещании. Перезвонил только через двадцать минут, когда Катя уже захлёбывалась от рыданий и икала, не в силах нормально вдохнуть.
Он вызвал скорую, рванул домой, почти не помня дороги. Врачи потом сказали ему слова, которые он ненавидел и боялся вспоминать. Слова про то, что если бы чуть раньше… И Аркадий точно знал: Катя не слышала этого. Катя не знала деталей. Но она всё равно верила в своё, и эта вера годами превращалась в колючий, острый лёд внутри неё.
А что он мог сделать. Аркадий с детства жил так, будто отдых и остановка были чем-то запретным. Он работал на износ ещё тогда, когда был подростком, потому что иначе не представлял, как выжить.
Когда родители развелись, ему было одиннадцать. Он не хотел уезжать от мамы. Он держался за неё, как за единственное тёплое место на земле. Но отец никогда не менял решений. Осмелиться спорить с ним было невозможно. Аркадий тогда дал себе слово: как только станет взрослым и сможет, он найдёт маму. Он попробует. Он разыщет.
Не вышло. Отец, похоже, сделал всё, чтобы это слово так и осталось детской клятвой. На любые вопросы о матери он отвечал молчанием. Он отворачивался, обрывал разговор, ставил стену.
Потом отец умер. И Аркадий вдруг понял, как страшно осознавать, что ты на свете совсем один. Страшно до дрожи. Если бы не Тоня, он бы, наверное, окончательно потерялся.
Тоня была светлой. Лёгкой. Весёлой. Она умела жить так, что рядом с ней воздух становился мягче. Она говорила ему, что однажды он обязательно найдёт маму. И он верил. Верил именно потому, что Тоня не умела врать.
Они поженились, и мир будто действительно стал ярче. В банке дела пошли в гору, карьерная лестница стала подниматься быстрее, чем он привык. Но Аркадий старался не пропадать сутками. Он знал: дома его ждут. Дома есть жизнь.
А потом появилась Катюша. Он до сих пор помнил, как привёз её из роддома. Помнил, как Тоня осторожно развернула конверт. А он смотрел на маленького человека и не мог поверить, что это теперь их дочь.
— Она такая кроха. Такие ручки, Тонь. Как мы с ней будем.
Тоня смеялась, а Аркадий каждый раз, когда жена туго пеленала малышку, едва не плакал. Ему казалось, что бедный ребёнок не выдержит. А Катя через пару минут уже вырывалась из самой плотной пелёнки и размахивала ручками, будто заявляла миру, что сдавать позиции не собирается. Тогда Аркадий смеялся с облегчением и гордостью.
— Вот молодец, дочь. Так их. И пелёнки, и всё на свете.
Он помогал ей сделать первый шаг. Он учил её первой букве. Он был рядом, пока всё было простым и светлым. А потом… Потом он не выдержал. Он начал бояться Кати. Бояться её молчания, её глаз, её вопросов. И в какой-то момент он упустил её. Проворонил. Не заметил, как она стала не просто ребёнком, а человеком с болью, которой он не умеет касаться.
Училась Катя отлично. С этим проблем не было. Но учителя говорили другое. Говорили, что девочка закрыта, что на переменах держится особняком, что друзей почти нет. Говорили, что она способна нахамить взрослому, а со сверстниками легко становится колючей и резкой. Вчера всё это, не стесняясь, высказала ему классная руководительница Кати, заявившись прямо в банк.
И тогда он вспомнил ещё одно. Он вспомнил, что накануне было родительское собрание. Про которое он благополучно забыл, как забывал многое, что касалось дома.
Учительница говорила, что отцу нужно больше внимания уделять дочери. Аркадию в тот момент хотелось просто выставить её за дверь. Ему казалось, что она не имеет права судить. Молодая, красивая, одета явно не из простого магазина, стоит, сверкает глазами и возмущается так, будто знает всю его жизнь. А главное, будто во всём виноват только он.
Он приехал домой злой и выжатый. Настроение было тяжёлым, липким. И дело было не только в визите учительницы. Его начальник службы безопасности, Гена, тоже успел “порадовать”.
Неделю назад Гена сообщил, что появился след. Мать Аркадия десять лет назад попала в больницу в каком-то городке. Аркадий тогда хотел сорваться сразу, поехать немедленно. Но Гена остановил его.
— Нет, Васильевич. Тебе самому сейчас смысла нет ехать. Сначала я. Ты же понимаешь, десять лет — срок огромный. И гарантий нет, что она там вообще жива. Я спокойно всё узнаю и потом тебе доложу. А ты дальше решишь. И потом у тебя Катюха, так что будь дома.
Аркадий вынужденно согласился. Так действительно было разумнее. А сегодня Гена пришёл и сказал, что не вышло. В документах у женщины был только паспорт. Она нигде не была зарегистрирована на тот момент. След потерялся, как будто человека и не было.
Катя сидела на диване в наушниках, когда он вошёл. На появление отца она никак не отреагировала. Даже не поздоровалась. И Аркадия понесло.
— Катя, я вообще-то пришёл.
Она чуть сдвинула один наушник.
— Что.
— Здравствуй, дочь. Привет.
Катя спокойно вернула наушник на место, как будто он говорил с пустотой. И в Аркадии что-то щёлкнуло. Его будто ошпарило злостью.
— Катя.
Она снова приподняла наушник, уже раздражённо.
— Что.
— Нам нужно поговорить. Ко мне приходила твоя учительница.
Катя тяжело вздохнула, сняла наушники и положила их рядом.
— И что.
И вот тогда Аркадий вдруг понял, что не знает, с чего начать. Он хотел сказать правильные слова, но внутри всё было перемешано: усталость, вина, злость, страх.
— Ты хамишь взрослым.
Катя прищурилась.
— Неправда. Я просто говорю свою точку зрения. Если она не совпадает с тем, что хотят слышать педагоги, это почему-то сразу называют хамством.
Аркадий растерялся, но всё равно продолжил, потому что остановиться уже не мог.
— Катя, ты живёшь среди людей. Ты понимаешь, я стараюсь для тебя. Учителя тоже стараются для тебя.
Катя усмехнулась.
— Глупости. Ты стараешься для себя. А учителя стараются за зарплату.
— Не так всё устроено.
— А как. Тебе просто неинтересно моё мнение. Ты сейчас за них выступаешь и пытаешься заставить меня вести себя так, чтобы они не приставали. Да, папочка.
Катя снова потянулась к наушникам, будто закрывая разговор. И Аркадий сделал, наверное, самую страшную свою ошибку. Он схватил наушники и с силой ударил ими об пол.
— Катя. Ты будешь меня слушать.
Тишина стала густой. Аркадий увидел её глаза и понял, что глупее него человека нет на свете.
— Пап… Зачем ты.
Он сразу сдался. Сразу провалился в стыд.
— Дочка, прости. День был тяжёлый. Извини. Я завтра куплю тебе самые крутые наушники, какие только есть. Я правда виноват.
Но Катя уже поднялась.
— Мне не нужны наушники.
Она ушла в свою комнату и закрыла дверь. Аркадий остался стоять, и ему хотелось выть. Он понимал, что она сейчас чувствует. И понимал, что виноват он сам.
Он не разговаривает с дочерью по-человечески. Он всё время прячется в работе. Он словно зарабатывает себе право упасть без сил и ни о чём не думать. Не думать о том, что дочь отдалилась. Не думать о том, что его маме уже около шестидесяти, и каждый год уменьшает шанс найти её. Не думать о том, что любимая женщина ушла навсегда.
Ночью он не спал. И что-то подсказывало ему, что Катя тоже не спит.
Утром он осторожно заглянул к ней.
— Кать. Давай сегодня куда-нибудь выберемся. Погуляем. Сходим в кино. В парк. Куда захочешь.
Катя удивлённо посмотрела на него. На секунду ему показалось, что она обрадовалась. Но девочка тут же натянула привычную маску равнодушия.
— Ну давай. Только как же твоя любимая работа.
— Ничего с ней за день не случится.
Они сходили в кино, но это было не то. В темноте они просто смотрели в экран и молчали. Аркадий решил, что после фильма они купят наушники, а потом зайдут в кафе. Но Катя категорически отказалась идти в магазин.
Аркадий всё равно пошёл один. А Катя, как только он скрылся из виду, достала из рюкзака пакетик с пирожками, которые ей испекла домработница Зина Карповна, и с удовольствием откусила. С Зиной Карповной у Кати были самые тёплые отношения. Она говорила с ней проще, чем с отцом. Сегодня Зина тоже пыталась читать нотации: мол, отцу тяжело, его надо понять, не стоит огорчать. Кате это казалось пустыми словами.
Ей хотелось думать, что отцу всё равно. Что ему плевать на всех, и на неё тоже.
— Деточка, может, угостишь пирожком.
Катя обернулась. Рядом на скамейку присела пожилая женщина. Одежда на ней была бедная, но чистая. А глаза — добрые и внимательные.
Катя протянула ей пирожок.
— Конечно. Угощайтесь, пожалуйста.
— Спасибо. Ты очень добрая.
Катя с интересом посмотрела на женщину.
— У вас необычный голос.
Женщина улыбнулась и тихонько рассмеялась.
— Когда-то он и правда был необычный. Я даже в самодеятельности выступала. Только плохо помню то время. Вообще многое плохо помню.
Она помолчала, будто подбирая мысль.
— А ещё мне кажется, что у меня был сын. Может быть, это мне приснилось. Но я точно помню, как пела ему колыбельную. А он не засыпал и всё просил. Ещё. Ещё.
Катя смотрела на неё внимательно, и женщина тут же подняла ладонь, словно успокаивая.
— Не бойся. Я не сумасшедшая. Просто однажды со мной случилось… что-то. Я попала в больницу, а когда очнулась — ничего не помнила. Доктор говорил, что меня сбила машина. Меня никто не искал. Значит, я одна. Поэтому я и думаю, что сына у меня, наверное, не было. Наверное, это были просто сны.
Кате эти рассуждения показались странно логичными и печальными одновременно.
— А какую колыбельную вы пели.
Женщина чуть наклонила голову и запела негромко, мягко. Катя заслушалась так, что даже прикрыла глаза. В этой мелодии было что-то тёплое, будто из далёкого детства, где ещё никто не ругался и никто не исчезал.
— Мне пора. Спасибо за булочку.
Женщина медленно поднялась, опираясь на дубинку, и пошла по дорожке.
Через минуту появился отец. Он выглядел растерянным и виноватым. Он положил перед Катей несколько коробок.
— Я не знал, какие лучше. Поэтому купил все.
Катя всё ещё была под впечатлением от колыбельной. Она неожиданно улыбнулась.
— Спасибо, пап. Теперь мне надолго хватит.
Аркадий будто не поверил. Дочь улыбнулась. Живая, тёплая, настоящая улыбка. Он тоже, неуверенно, улыбнулся в ответ.
— Может, зайдём в кафе.
Катя посмотрела на недоеденный пирожок и засмеялась.
— Давай пока просто погуляем. Я уже пирожков наелась. Зина наша боялась, что ты меня кормить не будешь.
Аркадий смущённо рассмеялся. Они пошли по дорожке, и Катя вдруг замурлыкала ту самую песенку, которую только что слышала.
Аркадий остановился, словно его прибили к земле.
— Катя. Откуда ты знаешь эту песню.
Она испуганно посмотрела на него. Он был бледный.
— Пап, что с тобой.
— Эту колыбельную мне в детстве пела мама. Я больше никогда её не слышал.
Катя растерялась.
— Но твоя мама… Ты же говорил…
Аркадий сглотнул.
— Твоя мама уже умерла. А про мою… Катя, как бы тебе сказать. Возможно, я всегда говорил тебе одно и то же, чтобы ты не задавала лишних вопросов. Мы потерялись. Это длинная история. Я когда-нибудь расскажу тебе всё.
Катя прижала руки к груди.
— Пап. Эту песню мне только что спела женщина. Она ничего не помнит после аварии, но говорит, что пела её сыну. И раз её никто не искал, она решила, что сына не было. Что это сон. Пап, она туда пошла.
Аркадий не сказал ни слова. Он просто схватил Катю за руку.
— Побежали.
Они рванули по дорожке, почти не разбирая дороги. Через минуту Катя увидела женщину.
— Вон она.
Женщина услышала топот и удивлённо обернулась. Аркадий подбежал и остановился. Он смотрел на неё молча, а в глазах собирались слёзы. Катя тоже замолчала, будто боялась разрушить этот миг одним лишним звуком.
Женщина внимательно вглядывалась в Аркадия. В её лице что-то дрогнуло, будто память пыталась открыть дверь, за которую долго не могла попасть.
— Мама.
Женщина покачнулась.
— Аркаша… Сыночек.
Это было последнее, что она сказала. Она начала оседать, и если бы Аркадий не успел подхватить её, она бы просто упала на землю.
— Катя. Скорую. Быстро. И позвони нашему Олегу.
Олег был их семейным доктором. Катя чётко выполнила всё, что сказал отец. И вдруг подумала: всё это слишком похоже на тот страшный день. Только теперь они не имеют права опоздать. Они обязаны спасти бабушку. Просто обязаны.
Катя села в машину скорой и держала бабушку за руку.
— Пап, а ты на машине за нами.
Аркадий удивлённо посмотрел на дочь и кивнул. Ему стало спокойнее. Пока Катя рядом с его мамой, всё будет хорошо.
Через два часа их пустили в палату.
— Вы знаете, стресс очень интересно подействовал на мозг пациентки. Она вспомнила всё разом. Какое-то время воспоминания будут путаться, потому что теперь нужно соединить прошлое и реальность. Но потом всё должно нормализоваться.
Прошло время. И однажды в кабинете Аркадия снова появилась классная руководительница Кати.
— Аркадий Васильевич, вы снова не пришли на родительское собрание.
Аркадий поднял на неё глаза и улыбнулся так, как давно не улыбался.
— Вы опять ругаться.
Учительница растерялась.
— Нет. Что вы. Наоборот. Катю не узнать. Она словно скорлупу разбила. Я даже не знала, что она такая отзывчивая. Я пришла вас поблагодарить. Очень приятно работать с такими детьми. У Кати огромный потенциал.
Она замялась, но продолжила, уже мягче.
— И не только я так думаю. Её бабушка тоже. У вас удивительная бабуля. Очень мудрая и добрая.
Аркадий поймал себя на том, что смотрит на учительницу иначе. Он вдруг увидел в ней не строгого обвинителя, а просто женщину. Красивую. Живую. И, кажется, уставшую быть сильной всегда.
— А как вы смотрите на то, чтобы продолжить разговор в ресторане.
Учительница покраснела.
— Если вам так удобнее… То, конечно.
Вечером Катя, улыбаясь, слушала, как отец говорит, какие замечательные люди работают у них в школе.
— Ой, пап. Я не могу с тобой. У нас в школе все знают, что классная в тебя влюблена уже почти три года.
Аркадий так удивлённо посмотрел на дочь, что Катя рассмеялась.
— Вот так вот.
— Почему ты мне не сказала.
Катя пожала плечами, будто это было очевидно.
— А зачем. Тебе всё равно некогда личной жизнью заниматься.
Аркадий помолчал, потом сказал с неожиданной для себя лёгкостью.
— Ну нет. Если за тобой дома будет ещё и педагог присматривать, я вообще буду спокоен. Приглашу-ка я её на свидание.
Он вышел. А Катя и бабушка переглянулись и улыбнулись друг другу.
— Ну что. Начинаем готовиться к свадьбе.
