— Мама, я в больнице.
Надежда ждала. Капельница тянула руку, в животе крутило после вчерашних суши. Телефон молчал пять секунд.
— Доченька, у Ксюши опять накатило. Она час назад звонила, плакала.
Всегда Ксюша.
— Мне правда плохо.
— Но ты под присмотром врачей, — мать говорила быстро. — А Ксения одна с детьми.
Надежда посмотрела в окно. Октябрь, серое небо, панельки. Ей было тридцать, она работала медсестрой в частной клинике, зарплата 42 тысячи. Снимала однушку за 18, коммуналка 4, на жизнь оставалось 20. Экономила на всём.
У Ксении алименты от двух бывших мужей — 35 тысяч в месяц. Плюс зарплата администратора в салоне — ещё 30. Троих детей растила мать. Бесплатно.
— Мам, приедешь?
— Ксюше хуже. Ты же понимаешь.
Гудки.
Надежда положила телефон на тумбочку. Белый потолок, облупившаяся краска, жужжание лампы. Всё знакомое.
Десять лет одна и та же песня.
В восемь лет из дома пропали деньги — три тысячи. Отцовская заначка. Мать кричала, Надежда рыдала, клялась. Деньги нашли в её рюкзаке. Потом — в рюкзаке Ксении, за подкладкой.
Кто их переложил, никто не спросил.
Так было годами. Разбитая ваза, порванный учебник, украденная косметика. Виновата Надежда. К двенадцати учителя смотрели с подозрением.
Ксения расцветала. Красивая, уверенная, любимая.
Всё рухнуло в 2011-м.
Ксении исполнилось двадцать. Она вернулась домой с сумкой, бледная. Мать сидела на кухне, разглядывала повестку из института. Отчисление за неявку на сессию.
— Я беременна.
Мать схватилась за сердце. Отец ушёл курить.
— От кого? — голос матери дрожал.
— Не скажу.
— А кормить кто будет? Я?
Ксения усмехнулась. Быстро, почти незаметно. Развернулась, ушла в комнату.
Ночью Надежда не спала. Слышала шаги, шелест пакета, воду из крана. Утром начался крик.
Ксения лежала на полу в ванной. Кровь, скорая, больница. Выкидыш.
Мать рыдала, обвиняла себя. Ксения молчала, но глаза говорили: твоя вина.
С тех пор прошло тринадцать лет.
Ксения дважды выходила замуж, родила троих, разводилась, собирала алименты. Но та история стала оружием.
Год назад Надежда купила матери путевку в санаторий — подарок на шестидесятилетие. Все накопления, 45 тысяч. Галина Ивановна не проотдыхала и недели.
Ксения звонила каждый день: не справляюсь, накатывает, думаю о плохом.
Мать вернулась, бросив массажи.
— После того, что я сделала, я обязана, — говорила она.
Телефон завибрировал. Ксения.
Надежда долго смотрела на экран. Нажала ответить.
— Мамочка не прибежала? — голос сестры звучал насмешливо.
— Тебе не надоело?
— Что именно?
— Играть жертву. Тринадцать лет одна песня.
Ксения засмеялась. Долго, искренне.
— Ты поняла наконец. Я думала, так и будешь тупо смотреть.
Надежда сжала телефон.
— Что ты сказала?
— Я сама всё решила тогда. Нашла таблетки, выпила, разыграла спектакль. Мама купилась.
— Зачем?
— Что мне грозило? Скандал, отчисление, позор. Так я получила бесплатный билет. Мать теперь всё сделает, только бы я простила.
У Надежды потемнело в глазах.
— Ты тринадцать лет мучаешь её. Заставляешь чувствовать вину.
— Ну, она могла быть поумнее, — Ксения зевнула. — Слушай, мне некогда. Сегодня свидание, так что пусть мать едет к внукам. Кстати, у меня трое детей, а у тебя никого. Кому она нужнее?
Гудки.
Надежда сидела, уставившись в стену. Руки дрожали. Она знала, что сестра манипулирует. Но масштаб.
Фальшивая трагедия. Тринадцать лет чужой вины. Украденная путевка, бесконечные просьбы.
Два дня в больнице тянулись мучительно. Мать не звонила.
Надежда выписалась, вызвала такси. Приехала к родителям. Галина Ивановна встретила в прихожей, улыбаясь виноватым.
— Надюш, как ты? Я суп сварю. Диетический.
— Нормально.
Надежда устроилась на диване. Старый ковёр на стене, пожелтевшие обои, фотографии. На всех Ксения улыбается, Надежда стоит в стороне.
Мать загремела кастрюлями. Пахло картошкой и укропом.
Через двадцать минут зазвонил телефон матери.
— Да, Ксюш. Что случилось? Опять? Хорошо, я сейчас. Только суп доварю.
Галина Ивановна появилась в дверях, вытирая руки.
— Надюш, мне нужно к Ксении. Ты сама доваришь? Там просто огонь убавить через десять минут.
Что-то щёлкнуло внутри.
— Мам, может, хватит?
— Что хватит?
— Бегать к ней. У тебя две дочери.
Галина Ивановна сжала губы.
— Надя, ты не понимаешь. Я виновата перед ней.
— Ничего не случилось, — Надежда села. — Она сама всё сделала. Выпила таблетки, разыграла спектакль. Доила тебя тринадцать лет.
Мать побледнела.
— Откуда ты знаешь?
— Она сама сказала. По телефону. Смеялась. Назвала это билетом на всю жизнь.
— Нет. Ты завидуешь сестре. Всегда завидовала.
Надежда почувствовала, как что-то внутри ломается.
— Я не завидовала. Я хотела, чтобы ты хоть раз поверила мне. Но ты выбирала её.
— Ксении тяжелее. Дети, съёмная квартира…
— У неё алименты 35 тысяч, — Надежда встала. — А я пять лет ухаживала за бабушкой. Меняла памперсы, варила супы. Когда ты была занята Ксенией и её первым ребёнком.
Мать молчала.
— Кстати, о квартире, — Галина Ивановна заговорила тише. — Ксения считает несправедливым, что бабушка завещала её тебе. Детям нужно место. Может, отдашь?
Тишина.
— Бабушка была родная мне по отцу, — Надежда говорила медленно. — Ксении она никто. У Ксюши есть своя родня, я на их наследство не претендовала.
— Но мы семья…
— Нет, — Надежда пошла в комнату. — Семья — это когда верят. Когда защищают. Когда приезжают в больницу, а не бегут к сестре на свидание.
— Надя, не уходи так. Суп…
Надежда собирала вещи быстро. Телефон, зарядка, документы. Галина Ивановна стояла в дверях, теребя фартук.
— Отвези суп Ксении, — Надежда застегнула сумку. — Ей нужнее.
— Ты не можешь просто уйти…
— Могу. Тридцать лет не ухожу, хотя надо было давно.
Такси приехало через пятнадцать минут. Надежда вышла из подъезда. Мать стояла на балконе пятого этажа, маленькая фигурка в застиранном халате.
Своя квартира — наследство от бабушки, однушка 38 квадратов, заслуженная пятью годами ухода. Надежда наконец выдохнула.
Телефон разрывался от звонков. Мать, мать, Ксения. Надежда отключила звук, села у окна.
Город внизу жил. Машины, люди, магазины.
Ей было больно. Тридцать лет надежды разбились за один разговор. Но сквозь боль пробивалось облегчение.
Она больше не будет ждать любви, которую ей не дают.
Ксения продолжит манипулировать. Мать продолжит верить. Но Надежда больше не часть этого спектакля.
Вечером пришло сообщение от матери: «Ты жестоко поступила с сестрой. Подумай о семье».
Надежда заблокировала номер.
На столе лежали документы на квартиру. Надежда открыла папку, перелистала страницы. Свидетельство о праве собственности, её имя.
Она улыбнулась и закрыла папку.
Завтра выйдет на работу. Продолжит жить.
Только теперь — для себя.
