— Только триста, мам. Верну через неделю.
Людмила замерла в дверях. Кристина сидела на диване, листала телефон.
— На что?
— Обувь. Зимняя. Старые развалились.
Людмила поставила сумку на пол. Медленно.
— Покажи старые.
Кристина подняла глаза.
— Что?
— Старые ботинки. Те, что развалились.
Пауза. Кристина отвернулась.
— Выбросила уже.
— Вчера они стояли в прихожей. Целые.
Тишина.
Людмила прошла на кухню. Включила чайник. Руки дрожали.
Ботинки были целые. Чуть потёртые, но носибельные. Обувь нужна не зимняя, а красивая. Для фотографий. Для того самого Инстаграма, куда дочь выкладывала жизнь, которую не могла себе позволить.
— Мам, ну что ты психуешь из-за триста рублей?
Кристина зашла следом.
— Триста тысяч, — Людмила обернулась. — Не рублей.
— Ну да. Я же сказала.
Людмила опустилась на табурет. Четыре месяца назад они с Виктором выкупили долю дочери в этой квартире. Отдали деньги. Наличными. Кристина получила девятьсот тысяч, сняла студию на окраине, обещала начать новую жизнь.
Обещала.
— Где деньги, которые мы тебе дали?
Кристина пожала плечами.
— Потратила.
— На что?
— Ну мам, на жизнь! Залог за квартиру, мебель, одежду. Всё дорого сейчас.
Людмила закрыла глаза. Залог — тридцать тысяч. Мебель из Икеи — максимум пятьдесят. Куда ушло остальное?
Она знала куда. Видела сторис дочери: ресторан на Патриарших, выходные в Казани, новый айфон. Кристина тратила так, будто за спиной стоял банк с бесконечным кредитным лимитом.
— Кристина, тебе двадцать шесть.
— И что?
— Ты должна была научиться.
Дочь скривилась.
— Мам, хватит. Все так живут.
— Все не живут в долг у родителей.
— Так я не прошу в долг! Я прошу триста тысяч на месяц. Верну из премии.
Людмила встала. Подошла к окну.
Два года назад Кристина пришла домой бледная. Села на этот же табурет, положила голову на стол.
— Мам, у меня проблемы.
Пять микрозаймов. Просрочки. Звонки коллекторов на работу. Дочь плакала, клялась, что это последний раз, что она поняла, что больше никогда.
Людмила с Виктором сели, посчитали. Двести семьдесят тысяч долга. Погасили. Молча. Кристина обещала исправиться.
Через полгода история повторилась. Ещё триста тысяч. Потом сто пятьдесят. Потом восемьдесят.
— Мы её разбаловали, — сказал Виктор однажды вечером.
Людмила молчала. Знала, что прав.
Кристина работала менеджером в салоне красоты. Зарплата сорок две тысячи плюс процент. В хороший месяц выходило шестьдесят. Аренда студии — двадцать пять тысяч, коммуналка — три с половиной, продукты — десять. Оставалось двадцать на жизнь.
Но дочь тратила как будто получала двести.
— Надо что-то делать, — Виктор потер виски. — Пока живёт с нами, она не поймёт.
— Что ты предлагаешь?
— Выкупить долю. Дать деньги. Пусть снимает жильё и учится жить на свои.
Людмила не спала ту ночь. Выкупить долю — значит оставить дочь без страховки. Без подушки безопасности в виде родительской квартиры.
Но Виктор был прав. Пока у Кристины есть запасной аэродром, она будет падать без страха.
Утром они сказали дочери.
— Что?! — Кристина вскочила. — Вы хотите меня выгнать?
— Мы хотим, чтобы ты стала взрослой, — Людмила сжала руки под столом. — Ты получишь деньги. Девятьсот тысяч за твою долю. Сможешь начать заново.
— Я не хочу начинать заново! Это моя квартира!
— Треть квартиры. Официально. И мы готовы выкупить её по рыночной цене.
Кристина молчала. Потом развернулась и ушла в комнату. Хлопнула дверью.
Через неделю подписали договор у нотариуса. Людмила передала дочери конверт с деньгами. Кристина взяла молча. Не посмотрела в глаза.
Съехала через три дня.
Первый месяц Людмила звонила каждый вечер.
— Как ты?
— Нормально.
— Нужна помощь?
— Нет.
Короткие ответы. Холодные. Людмила понимала: дочь обижена. Но надеялась, что это временно. Что Кристина поймёт, привыкнет, научится.
Прошло четыре месяца.
И вот теперь дочь стояла на кухне и просила триста тысяч. Как ни в чём не бывало.
— Где девятьсот тысяч, Кристина?
— Я же сказала. Потратила.
— На квартиру и мебель ушло максимум сто. Где остальное?
Дочь отвернулась.
— Мам, ну хватит допрашивать.
— Отвечай.
— Я не обязана отчитываться!
— Обязана. Потому что сейчас просишь ещё.
Кристина скрестила руки на груди.
— Ездила в Сочи с девчонками. Купила норковую шубу. Телефон сменила. Мебель заказала не из Икеи, а нормальную. Всё. Удовлетворена?
Людмила почувствовала, как внутри всё холодеет.
Норковая шуба. Сочи. Телефон за сто двадцать тысяч.
— Ты потратила почти миллион за четыре месяца на ерунду.
— Это не ерунда! — Кристина повысила голос. — Это моя жизнь! Мои деньги!
— Были твои. А теперь ты снова просишь наши.
— Я верну!
— Когда? Из какой премии? Ты же на окладе сидишь.
Кристина замолчала.
Людмила встала. Подошла к дочери.
— Нет.
— Что?
— Нет. Не дам.
Кристина вытаращила глаза.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Мам, мне нужны деньги! Я не справляюсь!
— Научись справляться.
— Я твоя дочь!
— Именно поэтому говорю нет.
Людмила взяла сумку, вышла из кухни. За спиной раздался крик:
— Я тебе этого не прощу!
Дверь квартиры захлопнулась.
Людмила села на диван в пустой гостиной. Руки тряслись. Она достала телефон, набрала Виктора.
— Кристина приходила. Просила триста тысяч.
— И что ты?
— Отказала.
Пауза.
— Правильно.
— Я не знаю, Витя. Может, зря?
— Не зря. Если дашь, через месяц придёт снова.
Людмила положила телефон на колени. Знала, что муж прав. Но внутри всё сжималось от страха.
А вдруг дочь наделает новых долгов? Вдруг не справится? Вдруг окончательно разорвёт отношения?
Неделю Кристина не выходила на связь. Людмила проверяла соцсети дочери каждый вечер. Никаких обновлений.
На восьмой день пришло сообщение:
«Мама, взяла кредит. Двести тысяч на год. Под двадцать процентов. Справлюсь сама».
Людмила прочитала и закрыла глаза.
Двести тысяч. Двадцать процентов годовых. Значит, вернуть придётся двести сорок.
При зарплате шестьдесят тысяч в месяц.
Она представила, как Кристина будет выплачивать двадцать тысяч ежемесячно. Как останется с сорока тысячами на всё. Как снова начнёт брать микрозаймы. Как снова окажется в яме.
Через месяц пришло ещё одно сообщение:
«Мам, у меня не получается. Платёж большой. Можешь помочь хотя бы раз?»
Людмила смотрела на экран пять минут.
Потом набрала ответ:
«Нет».
Отправила. Положила телефон. Села на кровать.
Виктор обнял её за плечи.
— Ты правильно делаешь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что по-другому она никогда не поймёт.
Людмила хотела верить. Но ночью проснулась от кошмара: Кристина звонила, плакала, просила о помощи. А она клала трубку. Снова и снова.
Прошло три месяца.
Кристина не звонила. Не писала. В соцсетях молчание.
Людмила не выдержала. Набрала номер.
— Алло, — голос дочери был чужой. Усталый.
— Кристина, как ты?
— Нормально.
— Ты… справляешься?
— Работаю на двух работах. Плачу кредит. Выкручиваюсь.
— Доченька, может, всё-таки…
— Мам, не надо. Я сама.
— Но я могу помочь!
— Ты уже помогла. Отказав.
Людмила не поняла, сарказм это или правда.
— Кристина…
— Мне пора, мам. На смену.
Гудки.
Людмила опустила телефон. Виктор смотрел с порога.
— Она не простила?
— Не знаю.
Он присел рядом. Обнял.
— Дай время. Поймёт.
Людмила не была уверена. Она сделала то, что считала правильным. Но цена оказалась слишком высокой.
Потерять дочь, чтобы научить её жить.
Ночью Людмила стояла у окна. Город мерцал огнями. Где-то там Кристина работала на второй смене. Возвращалась в пустую съёмную студию. Считала деньги до следующей зарплаты.
Людмила положила ладонь на холодное стекло.
Она не знала, было ли её решение правильным. Не знала, простит ли дочь когда-нибудь. Не знала, чем закончится эта история.
Знала только одно: путь назад больше не существует.
На столе зазвонил телефон. Неизвестный номер.
Людмила взяла трубку.
— Алло?
— Людмила Петровна? Коллекторское агентство. По поводу долга вашей дочери, Кристины…
