Она сидела у окна, завернувшись в старый плед, который когда-то связала дочь. Тогда он был ярко-красным, а теперь выцвел до бледно-розового, как будто жизнь из него вытекла. За стеклом моросил дождь, и капли медленно сползали вниз, оставляя на пыльном подоконнике влажные дорожки. В доме стояла тишина — та самая, что давит на виски, звенит в ушах, забирается под кожу. Раньше здесь кричал телевизор, смеялись внуки, скрипела дверь холодильника, когда муж ночью ходил за молоком. Теперь даже часы в прихожей замолчали — батарейка села неделю назад, а она не стала менять. Зачем?
— Ну и пусть, — прошептала она, обращаясь к пустой комнате. — Все равно время кончилось.
Пальцы сами потянулись к фотографии на комоде. Свадебный снимок: она в белом платье, он в черном костюме, оба молодые, глупые, уверенные, что жизнь — это долгая дорога, а не тропинка, которая оборвется у обрыва. Рядом — рамка с портретом сына. Он так и остался мальчиком в клетчатой рубашке, хотя ему бы сейчас было под пятьдесят. Рак забрал его быстро, будто стер ластиком с фотографии. А дочь… Дочь умерла медленно, и каждый ее вздох в больничной палате звучал как упрек: «Мам, почему ты не спасла меня?»
— Я же не врач, — сказала она вслух, и голос дрогнул. — Я даже не ангел…
Стекло рамки запотело от дыхания. Она провела по нему рукой, размазывая влагу, и лица детей исчезли за белесыми разводами. Так было лучше.
***
Утром она все-таки заставила себя встать. Ноги плохо слушались — суставы ныли, будто в них насыпали гравия. На кухне пахло сыростью. Холодильник пустовал, если не считать полпачки масла и пакета молока с истекшим сроком. Она открыла шкаф — там стояли три чашки. Раньше их было двенадцать, целый сервиз с синими цветами. Но после похорон сына разбила одну, потом еще две… Теперь осталось три. Как символ: муж, дочь, сын. И она — четвертая лишняя.
— Кофе? — спросила она у стула напротив. — Или чай? Ты же любил чай с лимоном…
Ответом было молчание. Она налила кипяток в чашку, добавила сахар, помешала ложкой. Металл звякнул о фарфор — резкий, одинокий звук.
***
Вечером пришла соседка, Мария. Та самая, что приносила еду после похорон, а потом перестала заходить. «Надо дать человеку время», — наверное, решила. Теперь стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, в руках — корзинка с яйцами.
— Привет, Клавдия. Как ты?
— Жива, — коротко ответила она, не двигаясь с места.
— Я… это… яйца свежие, курочки несутся. Подумала, тебе пригодятся.
— Спасибо.
Пауза. Мария кашлянула.
— Может, к нам на ужин придешь? Иван сегодня щуку поймал…
— Не хочу.
— Клав, ты же не можешь все время одна…
— Могу, — она шагнула назад, закрывая дверь. — Спасибо за яйца.
Когда за соседкой закрылась калитка, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Слез не было. Только горло сжалось так, что стало трудно дышать.
***
Ночью она снова услышала шаги. Не в доме — в голове. Топот детских ног по коридору, смех, звон разбитой вазы…
— Игорек! — крикнула она, вскакивая с кровати. — Опять ты лампу разбил?
Тишина. Только ветер шуршал листвой за окном. Она зажгла свет, постояла у двери в детскую. Пустая кровать, застеленная выцветшей «звездной» простыней. На стене — след от кляксы, которую сын оставил в пятилетнем возрасте, размазав синюю краску.
— Ну что ты ревешь? — спросила она тень на стене. — Я же тебя наказала тогда…
Тень молчала.
***
На следующий день она решила убраться в кладовке. Старые коробки, пахнущие нафталином, пожелтевшие альбомы… В углу обнаружила шкатулку с письмами. Его почерк — крупный, неровный. «Любимая, сегодня видел в магазине платье — точь-в-точь под цвет твоих глаз. Купил, но оно тебе не понравилось. Ты смеялась, что я ничего не понимаю в женщинах…»
Она смяла листок, потом разгладила. Слезы капали на бумагу, расплывая буквы.
— Дурак, — прошептала она. — Я бы все отдала, чтобы ты сейчас вошел и сказал, что я дура.
***
Пришла зима. Снег прикрыл могилы, будто пытался скрыть их от мира. Она ходила на кладбище через день, разговаривала с камнями.
— Ты обещал, что не оставишь меня, — говорила она мужу. — А где ты теперь?..
В ответ — скрип ветвей да вороний крик.
Однажды утром она не смогла встать. Тело отказывалось двигаться, будто его придавило невидимой плитой. Лежала, глядя в потолок, и считала трещины. Потом услышала звонок в дверь.
— Клавдия Ивановна! Это почта! Вам посылка!
Она не ответила. Звонок повторился, настойчивее. Потом шаги, скрип снега — ушел.
— И правильно, — прошептала она. — Нечего мне ждать.
***
Ночью ей приснился сын. Он был маленьким, в той самой рубашке, и держал в руках разбитую лампу.
— Мам, прости, — сказал он. — Я нечаянно…
— Ничего, — ответила она, но проснулась от собственного крика.
В комнате было темно. Где-то за стеной скрипнула половица — будто кто-то прошел.
— Это ты? — спросила она в пустоту.
Ответа не последовало. Только ветер завыл в трубе, как будто смеялся.
***
Утром она надела лучшее платье, накрасила губы — впервые за годы. Взяла фотографии, положила в сумку. Потом вышла в сад, к старой яблоне.
— Скоро, — сказала она дереву. — Скоро и я к вам приду.
Земля под яблоней была мягкой. Она выкопала ямку, положила туда снимки. Присыпала землей, утрамбовала.
— Теперь все, — прошептала она. — Теперь можно и мне…
Дождь снова пошел. Капли стучали по листьям, смывая краску с ее губ. Она сидела на корточках, прижав руки к груди, и ждала, когда боль уйдет.
Но боль не уходила. Она просто стала тише. Как шепот. Как шаги за стеной. Как голоса в голове.
— Простите, — сказала она небу. — Я больше не могу…
И тогда ветер стих. И дождь перестал. И на мгновение ей показалось, что кто-то взял ее за руку. Тепло. Легко. Как в детстве.
— Идем, — прошептал кто-то.
И она пошла.
