Семён лежал в больничной палате, уставившись в потолок. Воздух пах антисептиком и старыми трубами. Рядом тихо гудел аппарат для внутривенных вливаний. Врач, молодая женщина с усталыми глазами, осторожно коснулась его плеча.
— Семён, вы готовы посмотреть… вещи? — спросила она, держа в руках прозрачный пакет.
Он кивнул, не доверяя голосу. Внутри пакета лежала маленькая розовая туфелька с бантиком — та самая, которую Маша купила Соне на день рождения. Вчера они ещё смеялись, что туфли слишком нарядные для самолёта. А сегодня от рейса МХ-712 остались только чёрные метки на списке пассажиров.
— Простите, — врач положила пакет на тумбочку. — Если хотите, я вызову психолога.
— Не надо, — выдавил Семён. — Я просто… хочу домой.
Но дома было хуже. Квартира пахла детским кремом и жареным луком — Маша готовила борщ перед отъездом. Стол в гостиной всё ещё хранил круги от чашек: они пили чай перед рассветом, обсуждая, кто повезёт детей в аэропорт. «Ты бы опоздал, как всегда», — смеялась Маша. Теперь её смех звенел в тишине.
На третий день приехала Лидия, сестра Маши. Она ворвалась в квартиру с сумками еды и гневом в глазах.
— Ты должен поесть, — бросила она, ставя на стол кастрюлю с кашей. Семён молча смотрел на пар, поднимающийся над тарелкой.
— Они просили мороженое в аэропорту… — прошептал он.
Лидия вдруг сорвалась. Салфетка, которую она комкала в руках, полетела в раковину.
— Хватит! — закричала она. — Хватит повторять это, как попугай! Ты думаешь, я не помню, как Соня хихикала, когда Тимофей уронил чемодан на ногу? Или как Маша целовала тебя перед посадкой, а ты ворчал, что она мажет помадой?
Семён вздрогнул. На дверце холодильника болтался магнит с Ниагарским водопадом — их нереализованная мечта. Лидия заметила его взгляд.
— Ты должен жить, — сказала она тише. — Они бы этого хотели.
Но как жить, если каждый шаг натыкался на призраков? Утром он нашёл в шкафу Машину шкатулку. Серебряная цепочка, подарок на её день рождения, запуталась в чеках из супермаркета. А под ними — сложенный лист: «Доверенность на получение тела». Семён прижал документ к груди, будто это могло вернуть биение её сердца.
Через неделю Виктор, брат Марии, вломился в квартиру с бутылкой водки.
— Ты должен пойти на поминки, — заявил он, наливая стопку. — Люди ждут. Друзья, коллеги…
— Какие люди? — Семён встал, задев вазу с искусственными розами. — Ты видел их в самолёте? Видел, как… как кресла выглядели?
— Нет! — Виктор схватил его за плечи. — Но я вижу, как ты гниёшь заживо! Маша бы тебя не узнала!
Слова ударили больнее, чем кулак. На следующий день Семён шёл по кладбищу, сжимая в руке куклу Софьи — ту самую, с оторванным глазом. Надгробие с четырьмя именами белело под дождём. Его дата рождения была пустой.
— Папа, смотри — птица! — прошептал он, подражая дочери. Голос сорвался. Он упал на землю, рыдая, пока пальцы не окрасились в красное от сорванных ногтей.
Перелом произошел в парке. Старик с бумажными самолётами сидел на скамейке, где они когда-то кормили уток с детьми.
— Мой внук любил такие, — сказал старик, протягивая игрушечный лайнер. — Погиб пять лет назад.
Семён замер. Старик не спрашивал, не жалел. Он просто рассказывал, как внук собирал модели, как мечтал стать пилотом. Потом они молча запускали самолётики над прудом, пока те не растворились в закате.
Дома Семён открыл Софьину книгу «Приключения Эмили». На полях дочь рисовала цветы и пикирующие самолёты. «Папа, это ты!» — гласила надпись под одним из рисунков. Он начал читать вслух, сначала хрипло, потом громче. Слова превращались в молитву, в заклинание, в мост между мирами.
— Ты должен жить, — прошептала Маша из зеркала в прихожей. Её силуэт дрожал, как в ту ночь, когда он делал предложение. — Для тех, кто остался…
Годовщина грозы застала его в галерее искусств. Девушка с пышным животом рассматривала его картину: мужчина с крыльями вместо рук летел над облаками, а за ним — три светящихся силуэта.
— Это ваша работа? — спросила она, не отводя взгляда.
— Да, — Семён коснулся шрама на ладони. — Называется «Полёт».
— Оно прекрасно, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Вы… потеряли кого-то?
Он посмотрел на её живот, где росла новая жизнь. Потом на палитру в своих руках — те же пальцы, что когда-то сжимали Сонины туфельки, теперь держали кисть с синей краской.
— Да, — сказал он мягко. — Но они всегда здесь. — И коснулся груди над сердцем.
Вечером он начал новую картину: птица вырывалась из клетки, а вдали светило солнце, похожее на лицо Маши. Кисть двигалась плавно, будто её вели чьи-то невидимые руки. И впервые за долгие месяцы Семён почувствовал, как боль становится легче — не исчезает, но обретает форму крыльев.
Картина с птицей, вырывающейся из клетки, заняла неделю. Семён писал её в полутьме студии, освещённой лишь настольной лампой. Каждый мазок казался шагом в неизвестность — как в тот день, когда он впервые взял Машу за руку. Закончив, он отступил, чувствуя, как дрожат пальцы. Птица смотрела вдаль, её крылья были испачканы серым — но за ними уже светило солнце.
— Ты будто ожил, — сказала Лидия, заглянув в мастерскую. Она принесла пирог с яблоками, пахнущий корицей. — Ты помнишь, Маша говорила, что твои работы слишком мрачные?
Семён улыбнулся впервые за месяцы.
— Она бы сейчас сказала: «Наконец-то ты начал рисовать надежду».
На следующий день он вернулся в галерею. Девушка с животом, как выяснилось, звали Анной, работала здесь администратором. Её муж, пилот, погиб год назад в той же авиакатастрофе. Они молча смотрели на «Полёт», пока Анна не протянула ему конверт.
— Это письмо нашли в вещах мужа… Оно адресовано тебе.
Семён замер. В конверте лежал листок с дрожащим почерком:
«Если ты это читаешь — я не смог спасти их. Прости. Но обещай мне: живи. Не за них — за себя. Стань мостом между небом и землёй. Тимофей».
Слёзы упали на бумагу, смывая буквы. Анна обняла его, и её слёзы смешались с его.
— Он мечтал, чтобы ты снова рисовал, — прошептала она. — Говорил, что твои картины — это окна в другой мир.
***
Весной Семён устроил выставку. В центре зала висела новая работа: «Мост». На нём — силуэты четырёх человек, идущих по радуге, а внизу — мужчина с кистью, пишущий их портрет. Рядом стояла Анна с новорождённой дочерью на руках.
— Как назовёшь? — спросил Семён, глядя на малышку.
— София, — улыбнулась Анна. — В честь твоей дочери.
Когда гости разошлись, он подошёл к окну. За стеклом кружили птицы — те самые, что Соня рисовала на полях книг. В кармане лежал билет в Ниагарский водопад. Лидия права: пора жить для тех, кто остался.
А ночью ему приснилась Маша. Она стояла на облаке, держа за руки детей.
— Лети, Семён, — сказала она. — Ты же всегда умел это лучше всех.
И он полетел — не в небо, а в жизнь, где боль стала частью него, как краски на холсте. Где каждый рассвет приносил не только горечь утраты, но и вкус новой надежды.
