Лидия сидела на диване, плотно завернувшись в старенький пуховый платок, который когда-то связала ей мать. Платок давно «облысел», кое-где вытянулся, но был таким родным, теплым, будто хранил в себе всё то доброе, что накопилось за долгую жизнь. Лида слегка качалась вперед-назад, будто убаюкивала сама себя, и прислушивалась к каждому звуку, что доносился со двора.
Она уже который вечер сидела так. Иногда ей казалось, будто скрипнула калитка. Сердце мгновенно подпрыгивало к горлу. Она встряхивала плечами, сбрасывая с себя оцепенение, вставала и подходила к окну. Поднимала занавеску, задерживала дыхание… А во дворе — пусто и тихо. Только легкий ветерок играл листьями на большой, развесистой липе, которая росла прямо напротив окон и накрывала тенью половину двора.
Под той липой Миша любил сидеть летом, спасаясь от полуденной жары. Он приносил деревянную табуретку, что стояла на крыльце, садился, закидывал ногу на ногу и улыбался ей своей привычной, немного озорной улыбкой. Лида даже сейчас видела его, словно живого: немного сутулого, но крепкого, в рубашке в клетку, в своей верной, потёртой кепке, которая была с ним почти всю жизнь. Ей казалось, что вот сейчас он выйдет растрепанный после дневного сна, глаза прищурит, прикрываясь ладонью от солнца, и скажет: «Лид, ну что ты там опять высматриваешь? Иди ко мне под липу, посидим вместе».
Она даже и подумать не могла, что, прожив с ним сорок шесть лет, может остаться одна.
Не так она представляла себе старость. Она думала, они будут, как раньше, пить чай вечерами, разговаривать о пустяках, ворчать друг на друга по-стариковски. Думала, что Миша будет хвалить её варенье, а она сердиться, что он сахар перебарщивает в чае. Думала, что если что случится…то вместе. Они же так и жили: рука об руку.
Но сейчас Лида сидела в пустой комнате, где каждый угол напоминал о нем. Платок на диване — его подарок. Табуретка у стены — он чинил её прошлой зимой. Старый проигрыватель, который он никак не хотел выбрасывать, — «пусть стоит, память же».
Она снова поднялась и подошла к окну. Ночь сгущалась. Ветер совсем стих, и липа стояла неподвижно, будто вслушивалась вместе с Лидой.
— Мишенька… — произнесла она, едва слышно. — Ну приди же. Ну хоть раз приди…
Ей казалось, что, если повторять это, шептать в темноту, просить, надеяться — всё вернётся. Он вернётся. Поймет, что совершил ошибку, войдет в калитку, пойдет по знакомой тропинке через двор. Она услышит этот шаг и распахнёт дверь раньше, чем он успеет постучать.
Только вот калитка молчала.
Лида снова вернулась на диван, подтянула платок к подбородку. Тишина будто давила на нее. В ней слышалось всё: и прошедшая жизнь, и её страхи, и тоска по человеку, который был рядом около половины века.
Она закрыла глаза и прислушалась. Сердце билось сильно, как тогда, когда они были молодыми. Когда он впервые взял её за руку. Когда они мечтали, строили планы, смеялись над пустяками. Как же так могло случиться, что всё это вдруг оказалось под угрозой? Что её Миша, её опора, её дом, теперь не с ней?
За окном снова что-то шелохнулось.
Лида вздрогнула, рывком поднялась, почти побежала к окну. Сердце уже заранее готовилось к счастливому удару: «Вот он, пришёл!»
Но в темноте двора был только кот Васька, который прыгнул с забора и теперь важно пошёл к сараю.
Лида опустила голову и тихо вздохнула.
— Господи, ну за что…
Она не плакала, слезы уже вышли все за эти недели. Но внутри что-то ныло, будто заноза под сердцем. И лишь одна мысль не давала ей покоя:
Может, завтра. Завтра он вернётся, обязательно вернётся.
Память не давала Лидии покоя. Она, как непрошеная гостья, входила в дом без стука, без разрешения и сразу занимала всё пространство. Стоило Лиде закрыть глаза или просто задуматься, перед ней вставали картинки прежней жизни, яркие, живые, будто это было вчера. И отмахнуться от них не получалось.
Вот она, босоногая девчонка, бегущая по улице родной деревни. Дорога пыльная, солнце жарит, под ногами горячие камушки, от которых ступни щекотно покалывает. Лида смеётся, косички прыгают по плечам, а рядом Мишка. Такой же худой, шустрый, с непослушной чёлкой, которую мать ему всё пыталась пригладить мокрой рукой. Мишка всегда был рядом с детства. Как будто они были не просто соседскими ребятишками, а чем-то большим.
Но те далёкие детские воспоминания Лида сейчас отгоняла. Слишком беззаботные, и от них только больнее.
А вот свадьбу она вспоминала ежечасно. Как будто это был единственный, самый главный день, на котором теперь держалась вся её жизнь.
Они с Мишей сидели во главе стола, молодые, счастливые. Лидина мать прослезилась тогда, отец ворчал что-то про ранний брак, а потом сам первый полез танцевать. Мишины родители улыбались, словно и не верили, что их мальчишка стал взрослым. «Гляди, Лидка-то какая красавица! Повезло тебе, Мишка», — повторял его отец, хлопая сына по плечу.
Вся деревня тогда гуляла. Кто-то принес самогон, кто-то — пироги, кто-то — гармошку. Пели до утра, смеялись, обнимали молодых, желали счастья. Все верили, что они и вправду рождены друг для друга.
И они сами верили.
Как они ждали первенца… Лида ходила по дому, гладила круглый живот, разговаривала с малышом. А Мишка, вернувшись с работы, прикладывал ухо и слушал, как будто мог расслышать что-то важное. Он тогда сделал маленькую деревянную лошадку, первую игрушку для сына. «Это Илюшка-то наш будет играть», — говорил он с такой гордостью, будто уже видел, как ребенок бегает по двору.
Когда Илюша родился, Мишка его с рук не спускал. Научил кататься сначала на велосипеде, потом на мопеде. А когда сыну исполнилось восемнадцать, они купили ему машину, пусть и старенькую, но собственную. Мишка копил почти год, откладывал от каждой зарплаты, но не жалел.
Дом у них всегда был полной чашей. Мишка работал трактористом, не бог весть какая должность, а хозяином в доме был. Всё тащил в семью: то мешок картошки, то ведро мёда от соседского пасечника. Лида сначала работала дояркой, вставала ни свет ни заря, а позже, когда совхоз развалился, перешла в почту. Ноги болели, сумки тяжёлые, но она не жаловалась, трудиться она умела.
Миша часто заводил машину и возил её по улицам. Смеялся, что Лида, мол, «не девка уже», но всё равно боится, что она с велосипеда упадёт. Лида только фыркала, но ему эта забота нравилась. Даже когда они стали старше, он встречал её с работы, как прежде, вечно тревожился и оберегал.
Она помнила, как ехали однажды вечером по деревне: был жаркий август, в воздухе пахнет свежим сеном. Машина дребезжит, окна открыты, ветер треплет её седые волосы.
— Лид, — сказал тогда Миша, глядя прямо перед собой. — Сколько мы уже вместе?
Она посчитала.
— Тридцать девять лет выходит.
Миша улыбнулся, потянулся к её руке и тихо сжал её пальцы.
— И всё мало. Хотел бы ещё столько же.
Лида тогда рассмеялась, будто он сказал что-то невозможное. А он, нет, не шутил. Глаза у него были серьёзные.
Как же ей теперь не верилось, что тот самый Миша, который клялся в вечной любви, который всегда держал её за руку… вдруг взял и ушёл?
Она закрыла глаза. И ещё раз повторила про себя:
Это всё неправда. Он не мог так просто оставить. Он вернётся.
Пусть их семья была неидеальной, Лида никогда не питала иллюзий. Ругались они, как все. То из-за денег, то из-за Илюшки, который в подростковом возрасте стал упрямым, как жеребёнок, то просто из-за какого-то пустяка. Лида вспоминала, как они могли часами молчать, не смотреть друг на друга, упрямо хлопать дверями, делать вид, что каждый сам по себе. Но стоило лечь спать… как ругань сама собой растворялась.
Они никогда не спали порознь. Сколько бы злости ни было между ними вечером, ночью всё утихало. Миша тянул к ней руку, и Лида, как всегда, двигалась ближе. Тепло его груди успокаивало лучше любых слов. А утром они выходили во двор вместе, он обнимал её за плечи, а она, хоть и смущалась, прижималась к нему боком. Даже когда оба уже давно разменяли шестой десяток.
— Соскучишься ночью без меня, — в шутку ворчал Миша, когда Лида сердито бурчала, что злится.
— И не подумаю, — отвечала она. Но всегда немного улыбалась.
Так и жили по-простому, но крепко.
А два месяца назад у Зинаиды, Лидиной кумы, умер муж. Иван был человеком уважаемым и в деревне, и среди родни. Работящий, добрый, таких старики называют надёжными. Лида ходила на похороны, помогала Зинке чем могла, приносила еду, сидела с ней в тишине, слушала её рыдания. Жаль было Ивана, хороший был мужик.
Но Лида тогда даже подумать не могла… Даже представить себе не могла, что её Мишка уйдёт к Зинке. Да ещё так быстро, как только сорок дней со смерти Ивана прошли.
В тот день он вошёл домой какой-то чужой. Не сутулый, как обычно после работы, и не хмурый, а будто собрался с силой и решимостью. Лида стояла у стола, чистила картошку, и когда он заговорил, нож выпал у неё из рук.
— Лида… — начал он, не глядя на неё. — Ты только не кричи.
Она вытерла руки о передник, остановилась.
— Миша, что случилось?
Он вздохнул так тяжело, будто этот вздох прожёг дыру в полу.
— Прости, жена… но я ухожу.
Тишина в доме сразу стала гулкой, словно стены отодвинулись. Лида сначала даже не поняла. Ноги под ней будто оледенели.
— Куда уходишь? — спросила она глухо.
Он поднял на нее глаза.
— К Зинке. Устал я, Лид. Надо мне чего-то нового. Так жить нельзя больше. Мы с ней… ну… понимаешь.
Нет, Лида не понимала. Не могла понять. Зинка? Кумовья? Женщина, с которой они за одним столом сидели десятки раз, которой Лида доверяла, как сестре?
Она помнила, что сказала что-то глупое: вроде «ты шутишь» или «голову снесло?», но слова так и не дошли до Михаила. Он только прикусил язык, словно поставил точку, и пошёл к дверям. На секунду задержался, будто ждал, что она остановит его. Но Лида стояла, прижав ладони к груди, не в силах двинуться.
— Не держи зла, — сказал он напоследок и вышел.
Дверь хлопнула. И тишина обрушилась на неё, как снегопад.
С тех пор всё было будто в тумане. Деревня только ахнула, за калиткой у Лиды каждый день шушукались бабы. Кто ругал Мишку, кто Зинку. Кто качал головой, кто крестился. Но это Лиду не грело.
Она пыталась говорить с Зинкой. Да что там «пыталась», ходила стыдить. Заходила в её дом, смотрела на куму глазами, полными горечи.
— Как же ты, Зин, так могла? Ты ж знала… сорок шесть лет мы с Мишей…
А та поджимала губы, отворачивалась.
— Сердцу прикажешь, — бросала она. — Не вмешивайся, Лид. У тебя было своё счастье, теперь у меня своё будет.
В рот ей и вправду «не влезешь». Что скажешь, всё будто мимо пролетает.
А Лиду словно перекручивало изнутри. Она шла домой, держась за сердце. Она не верила. Она только повторяла про себя: всё равно вернётся. Должен вернутьcя.
И приходили вечера без его шагов и без его голоса. Лида садилась у окна, натягивала пуховый платок на плечи и ждала. Смотрела во тьму, слушала каждый звук и надеялась.
Лида ходила к Зинке ещё два раза, будто надеялась, что та, увидев её измученные глаза, одумается, перекрестится, схватится за голову и скажет: «Что же я натворила, Лидка! Иди, зови своего Мишку обратно!» Но каждый раз Зина уходила от разговора, как уж от палки, и только поджимала губы да отмахивалась.
— Мне тоже жить надо, — сказала она однажды, глядя куда-то мимо Лиды, будто боялась встретить её взгляд.
— А мне? — спросила Лида тихо. Зина не нашла, что ответить. Поджала губы сильнее и отвернулась.
После того визита Лида шла домой почти не чувствуя ног. Земля под ней будто стала мягкой, вязкой, затягивала вниз. Она всё не могла понять: как же так? Они ведь с Зинкой всю жизнь бок о бок. Кумовья, подруги, соседки. Сколько раз сидели за одним столом. Мишка с Иваном вместе рыбу ловили, вместе баню ставили. И вот Ивану едва сороковины отвели… а его жена уже с Мишкой за руку по деревне ходит.
Деревенские бурлили. Лиду жалели, Мишку осуждали. Бабы на лавочках качали головами, перешёптывались:
— Срам-то какой…
— На старости лет так чудить…
— Лида-то бедная, она ж за ним всю жизнь как за каменной стеной…
Но Лиде от этих слов было не легче. Лида и сыну позвонила. Илье своему, который давно в городе живёт, к матери редко выбирается. Она долго собиралась с духом, боялась, что он начнёт переживать, злиться, приедет с разборками. Но когда набрала номер, услышала в трубке его усталый голос и сразу подобралась.
— Мам, что случилось? — спросил он, когда услышал её дрожь.
Лида вдохнула, собралась.
— Папка ушёл.
— Куда ушёл? — Илья даже не понял сразу.
— К Зинке, — прошептала Лида.
На том конце повисло молчание. Потом Илья вздохнул.
— Мам… Значит, так надо. Мужик просто так из дома не уходит. Всё зависит от женщины в семье.
Лида на секунду онемела.
— Ты что говоришь-то, Илюш?
— Ну не обижайся. Но раз ушёл… значит, было за что. Ты сама виновата.
Сама виновата. Эти слова прожгли её изнутри, как кипяток. Она даже не дослушала, как Илья что-то там объяснял про «характеры», «возраст», «надо было раньше думать». Она только тихо сказала: «Ладно, сынок», и положила телефон.
Она сидела на краешке дивана долго. Смотрела перед собой и не моргала. Ей казалось, что внутри неё на месте сердца что-то хрупкое треснуло.
В чём она виновата? В том, что работала, стирала и готовила??
Откуда в людях берётся такая лёгкость, сказать родной матери, что она виновата в том, что её бросили на старости лет?
Соседка Марфа, старушка с язвительным языком, пришла к ней вечерком, как услышала новости.
— Лид, ты только слушай меня, — сказала она, усаживаясь на стул у окна и перекрещивая руки. — Прохиндей он. Хоть ты меня убей, но я так скажу. На старости лет мужики башкой едут, то витамин не хватает, то совести. Не думай о нём. Нельзя таких прощать.
Лида только платок плотнее к себе прижала.
— Марф, как не думать-то? Мы с ним бок о бок всю жизнь. Хороший он был, добрый.
— Был, — отрезала Марфа. — А теперь прохиндей.
Слова эти были грубые, но в них чувствовалась забота. Марфа не хотела ранить, хотела ее встряхнуть. Но Лида слушала и понимала: она не может. Не может не думать о человеке, рядом с которым прошла почти вся ее жизнь.
Она сидит, кутаясь в платок, и смотрит туда, где темнота сгущается у ворот. Она ждёт, потому что где-то там, глубоко внутри, ещё теплится маленькая надежда. Он вернётся. Он должен вернуться. Потому что столько лет не стираются за месяц. Пока она дышит, она будет ждать Мишку.
