Фёдор пришёл домой чуть позже. Это был не тот поздний вечер, когда он возвращался уставший, но довольный, что день прожит не впустую, а какая-то странная пора, когда воробьи ещё хлопали крыльями на ветках, но солнце уже клонится к закату. Рая сидела у окна с вышивкой на коленях и, услышав, как повернулся ключ в замке, машинально подумала: «Рано… Что-то рано».
Он вошёл как-то особенно уверенно, будто принял решение и теперь оно толкало его вперёд, не давая остановиться. Снял куртку, аккуратно повесил на крючок, будто собирался демонстрировать: всё под контролем, всё так и должно быть. Рая подняла глаза, защелкнула коробочку с нитками и, ощутив что-то необычное в его движениях, спросила:
— Что случилось?
Фёдор прошёл на кухню, налил себе воды, мельком взглянул в окно, словно проверяя, остался ли мир таким же, как утром. Только потом вернулся к жене и опустился в старое кресло, то самое, которое он обещал заменить уже лет пять, но так и не заменил.
— Я бросил работу, — произнёс он ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии был металл.
Рая даже не сразу поняла. Как будто слова прошли мимо, задев только кончиками букв её сознание.
— В смысле… бросил? — переспросила она, медленно придвигая к себе коробочку с нитками, чтобы занять руки. Она всегда так делала, когда волновалась: искала что-то ощутимое.
Фёдор чуть откинулся назад, положил руки на подлокотники.
— В самом прямом. Мне шестьдесят семь, Рая. Сколько можно? Пора немного отдохнуть.
Она заморгала, вспомнила сотни разговоров, которые начинала сама: «Федя, да уйди ты уже… Ты себя не щадишь… Да сколько можно бегать по этим объектам… Ведь здоровье одно…»
Он каждый раз отмахивался и говорил своё бессменное:
«Дома я со скуки помру. Я тебе не рыбак и не охотник. Ты меня через неделю заживо закопаешь».
А теперь сидел такой уверенный, спокойный.
— Так сразу? — тихо спросила Рая. — Взял и ушёл?
— А чего тянуть? Я сегодня в обед глянул… молодые смеются, строят планы… А я? Отработал своё. Хватит. Пусть молодежь пашет. А я хочу пожить по-человечески: поспать, на улицу выйти, просто посидеть у окна. Как люди возрастные живут.
Он сказал это так, будто всегда мечтал о спокойной старости, а она вдруг ощутила, как её кольнула непонятная тревога. Ей было трудно представить мужа таким, не суетящимся, не ворчащим «опоздаю», не падающим на диван вечером. Он всегда был в движении, так сказать, стержнем дома.
— Может, и правильно, — вздохнула она, собираясь с мыслью. — Мы давно говорили об этом…
Фёдор бросил на неё короткий твёрдый взгляд, как человек, который ещё не всё сказал.
— Так что собери ужин. — Он поднялся. — И позвони Юле. Пусть придёт.
— Юле? — Рая вскинула брови. — Зачем? Она же работает допоздна.
— Скажи, что отец просит. Пусть приедет. Разговор у нас семейный.
Он сказал это так, что Рая не стала расспрашивать. Она уже знала мужа слишком хорошо: если он что-то решил, он не отступит, и никакие уговоры его не свернут. Но что именно он задумал, было неясно.
Когда Фёдор ушёл в ванную умыться, Рая медленно поднялась, подошла к телефону и несколько секунд всматривалась в экран, прежде чем набрать номер дочери. Она чувствовала, что вечер будет не из лёгких. Что-то муж задумал.
— Юль, — сказала она, когда дочь ответила. — Приезжай. Папа сказал… что надо всем вместе собраться и поговорить.
Юля помолчала несколько секунд, спросила чуть нервно:
— Всё хорошо?
И Рая, даже не зная правды, произнесла тихо:
— Пока вроде все нормально.
Потом отключила телефон, стояла, прислонившись рукой к стене. За спиной послышались шаги мужа, такие, как в тот день, когда он впервые сказал ей: «Выходи за меня». Тогда он тоже знал, чего хочет.
— Придёт? — спросил он.
— Да, — ответила Рая.
Рая с самого утра хлопотала на кухне, будто готовила не ужин для родных, а торжественный стол для каких-то важных гостей. Она сама не понимала, зачем ей столько всего: два горячих, салат с домашним майонезом, запечённая рыба, ещё и пирог поставила. Возможно, еду она использовала как щит, чем больше дел, тем меньше мыслей. А мысли с самого вчерашнего вечера ходили кругами, тревожили, будто маленькие птицы, затерявшиеся в квартире.
Фёдор сидел в кресле и молчал. Не листал газету, не смотрел телевизор, просто сидел, будто собирал в себе что-то важное. Рая несколько раз бросала на него взгляды, но он не реагировал, словно замкнулся в своём внутреннем мире. Она хотела спросить, что собирается сказать Юле, но так и не решилась: его вчерашний тон не оставлял места вопросам.
К шести вечера раздался звонок. Юля вошла в квартиру, как всегда, аккуратная, подтянутая, в светлой блузе, которая подчёркивала её стройность. Рая часто думала: дочь красивая, ухоженная, чем мужчинам не нравится? Но Юля, разочаровавшаяся после первого брака, никогда долго не задерживалась на этом вопросе.
— Мам, привет. — Она сняла куртку, поцеловала Раю в щёку. — Ты чего так накрыла? У вас праздник?
Рая отвела взгляд.
— Папа захотел. Он… поговорить хочет.
Юля скользнула взглядом в комнату, увидела отца и тоже насторожилась.
— Пап, что за праздник ты решил устроить?
Фёдор медленно поднялся, как старый генерал, готовящийся произнести присягу, и пригласил всех к столу. Они расселись: Юля напротив него, Рая между ними, будто невольный посредник.
Первые несколько минут ели молча. Только вилки звякали о тарелки, и часы на стене тихо отсчитывали секунды. Юля попробовала салат, но почти сразу отодвинула тарелку.
— Мам, вкусно, но мне столько нельзя. Ты же знаешь.
Фёдор на это только хмыкнул. Рая заметила, как его губы дрогнули, будто ему хотелось сказать что-то колкое, но он сдержался.
Потом он встал, не торопясь, как человек, который не собирается подбирать слова. В его решимости было что-то жесткое.
— Юля… — начал он.
Дочь подняла брови.
— Папа, только не говори, что заболел. А то ты загадочно выглядишь.
— Я не заболел. — Фёдор отрезал это строго. — Мне нужен внук.
Юля моргнула, будто пропустила смысл фразы.
— Что?
— Внук мне нужен. Внук. — Он говорил, чеканя каждое слово, будто высекая их молотком. — Ты должна родить. И чем раньше, тем лучше.
Юля сначала опешила, потом коротко усмехнулась от абсурдности момента.
— Пап, ты чего? Где я его возьму? По почте выписать или на ОЗОНе заказать?
Фёдор не улыбнулся. Его взгляд стал жёстким, странно тяжёлым, словно он смотрел не на дочь, а сквозь неё.
— Меня не интересует, где и как. — Он медленно сел обратно. — Хоть под первого встречного ложись. Но через девять месяцев внук должен быть в этом доме.
«Господи…» — прошептала Рая, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она знала, что разговор будет непростым, но не представляла, что муж зайдёт так далеко.
Юля наконец перестала улыбаться. Лицо стало серьёзным, даже резким.
— Ты это сейчас серьёзно? — спросила она негромко.
— Более чем, — ответил Фёдор. — Я всю жизнь работал как вол. Не жил, а вкалывал. И я хочу знать, что будет после меня. Хочу видеть, как по дому бегает мой внук.
Юля откинулась на спинку стула, сложила руки на груди. Голос стал твёрдым:
— Пап, моё тело не твой план на старость. Я не собираюсь рожать, потому что кто-то, даже ты, так решил. Это моя жизнь.
Фёдор грохнул ладонью по столу так, что вилки подпрыгнули.
— Это наш род! — выкрикнул он, забыв о спокойствии. — Ты — единственная! У тебя нет детей, нет мужа! Хоть раз подумай не только о себе!
— О себе? — Юля усмехнулась, но в её голосе дрогнуло что-то болезненное. — Пап, ты вообще когда-нибудь слушал, что происходит в моей жизни? Ты только и видишь меня как продолжение себя!
— А кем ты ещё должна быть? — огрызнулся он.
Рая вскрикнула:
— Федя!
Но тот уже разошёлся.
— Мне шестьдесят семь, Юля. Я не вечный! Я хочу успеть! Ты обязана!
Юля медленно повернула голову к матери.
— Мам… ты это поддерживаешь?
У Раи пересохло во рту.
— Я… я не знаю… — шепнула она. — Давайте не будем…
Но было поздно. Между отцом и дочерью уже полыхало.
Юля аккуратно встала. Её спокойствие оказалось страшнее крика.
— Папа. Я никому ничего не должна. И если ты думаешь, что можешь распоряжаться моей жизнью, ты ошибаешься.
Фёдор хотел что-то сказать, но она подняла руку, останавливая его.
— Хочешь внука? Иди сам рожай. — Она развернулась к двери, накинула куртку. — А я не буду выполнять чужие приказы.
— Ты ещё пожалеешь, — бросил Фёдор ей вслед.
Юля остановилась в коридоре, повернула голову, в глазах блеснуло что-то болезненное, но твердое.
— Нет, пап. Скорее, пожалеешь ты.
И она ушла, тихо прикрыв дверь. Только после её ухода Рая заметила, как дрожат её собственные руки.
Фёдор же сидел неподвижно, сжатый, будто внутри него что-то окончательно сломалось, или наоборот, сдвинулось в сторону решения, которое уже невозможно остановить.
После того ужина в доме повисла тягучая тишина. Рая ходила будто по ватному полу, боясь шорохом спровоцировать новую вспышку Фёдора. Он снова стал ходить по квартире своими тяжёлыми шагами, но теперь в них было не обычное раздражение рабочего человека, уставшего от дней без выходных, а что-то другое.
Юля к родителям больше не приезжала. Звонила редко, коротко будто говорила с далёкими знакомыми. На вопросы Раи о том, всё ли у неё в порядке, отвечала глухо: «Нормально». И Рая понимала: разговор за тем ужином ранил не только дочь, что-то оборвалось и в ней самой. До сих пор она считала, что семья у них крепкая, пусть и тихая. А теперь будто трещина прошла по фундаменту.
Фёдор же делал вид, что ничего не случилось. Он вставал рано, ходил по комнатам, словно искал, чем занять руки. Иногда задерживался у окна, внимательно рассматривая двор, будто ждал кого-то. Другие мужики, которые уходили на пенсию, обычно находили себе дела: кто деревяшки строгает, кто с удочкой ходит к реке. Но Фёдор не был таким. Он не умел отдыхать. И теперь внутри него пустовало что-то, чему он сам не давал имени.
Рая в очередной раз спросила:
— Ты бы на дачу съездил. Там дел полно. Печку проверить надо, сарай подлатать…
Но он только махнул рукой:
— Потом. Сейчас не до того.
Она не спрашивала: до чего. Но чувствовала, что разговор о внуке для него не закончился. Он только начал расти, как сорняк в жаркий день.
Однажды ближе к вечеру он оделся и сухо сказал:
— В поселок поеду.
— Я с тобой, — откликнулась Рая, радуясь хоть какой-то движухе.
— Не надо. Я быстро смотаюсь.
Она отметила, говорит коротко, словно скрывает что-то. Но возражать не стала. Фёдор ушёл, хлопнув дверью, и Рая ещё долго смотрела на эту дверь, но силы догонять его у неё не было.
Вернулся он поздно. Глаза чуть блестели, а в походке появилась странная лёгкость. Он прошёл на кухню, налил себе чаю и спокойно объявил:
— Скоро всё наладится.
— В каком смысле? — Рая чуть не выронила ложку.
— Поймёшь. Главное, не суетись.
Она хотела расспросить, но он был в таком состоянии, когда сопротивляться ему бесполезно: всё равно скажет столько, сколько посчитает нужным.
Через пару дней Фёдор стал задерживаться допоздна. Иногда возвращался с запахом чужих подъездов и улицы. Иногда приносил пакеты с чем-то, что не показывал. Один раз даже сказал:
— Не лезь. Всё идёт как и должно.
Рая чувствовала тревогу каждым суставом, но всё равно молчала, так она жила с ним сорок лет. Убедилась: когда муж решил что-то, остановить его невозможно.
Юля же жила своей жизнью. Она работала допоздна, писала в чате подруге короткие жалобы на то, что отец «съехал с катушек», и пыталась не думать об этом. Она даже сказала Рае по телефону:
— Мам, я устала. Мне сорок. Я не могу жить так, будто вся моя судьба: выполнить чьё-то задание. Папу я люблю, но он перешёл черту.
Рая слушала это и понимала обе стороны. И Фёдора, который всю жизнь пахал и теперь цепляется за продолжение рода. И Юлю, которая после одного неудачного брака не хотела снова ломать себя ради чьих-то ожиданий.
Вечерами Рая долго лежала без сна, глядя в потолок. Иногда слышала, как Фёдор, думая, что она спит, ходит по комнате и что-то тихо бормочет. Иногда он жёстко выдыхал, будто готовился к прыжку, сидел в кресле, уставившись в одну точку.
И она чувствовала: что-то назревает. Масло уже в сковороде. Огня только пока нет.
В один из таких вечеров раздался неожиданный стук в дверь. Фёдор поднялся быстрее, чем Рая успела моргнуть. Он открыл, и в коридор ворвался запах дешёвых сигарет и мужского парфюма. На пороге стоял невысокий, крепкий мужчина лет сорока, с цепким взглядом и застенчивой улыбкой.
— Здравия желаю, — сказал он и слегка кивнул.
— Проходи, Пётр, — ответил Фёдор.
Рая почувствовала, как её захлестнуло предчувствие чего-то недопустимого.
Пётр прошёл, снял куртку, оглядел квартиру так, будто примеривался. Фёдор же подошёл к Рае и тихо сказал:
— Это Пётр. Хороший парень. Мы с ним договорились кое о чём.
Рая замерла.
— О чём?..
Фёдор улыбнулся уголком губ, почти торжественно:
— Скоро у нас будет внук или внучка. Пётр согласился помочь.
Рая почувствовала, как земля под ногами уходит. Но спросить ничего не успела, Фёдор уже разворачивался к двери.
— Завтра с Юлей поговорим. Всё устроится.
Рая знала одно: ничего уже нельзя было остановить. Что бы ни задумал Фёдор, он шёл к этому так же упрямо, как когда-то завоевывал ее.
Юля вернулась домой поздно. День был тяжёлым: в офисе снова объявили срочный проект, начальница придиралась к каждой мелочи, а в транспорте она чуть не уснула, так вымоталась. Она мечтала только об одном: о горячем душе и тишине. Но едва успела открыть дверь, как чуть не вскрикнула: в прихожей стояли двое: отец и какой-то мужчина.
Отец выглядел так, будто ждал её уже давно: руки скрещены, лицо сосредоточенное, взгляд колючий. А рядом с ним незнакомец, плотный, крепкий. Лицо спокойное, почти робкое, но в глазах — странная, внимательная решимость.
— Здравствуй, дочь, — произнёс Фёдор.
Юля не ответила. Она только сняла шарф и медленно оглядела обоих.
— Что это значит?
Фёдор не стал ходить вокруг да около.
— Это Пётр. Он готов помочь нам.
— В чём… помочь? — Юля сказала это так, будто заранее знала ответ, но всё равно надеялась ошибиться.
Но Фёдор произнёс спокойно, жёстко, словно сообщал о назначении операции:
— Он готов подарить мне внука. Сегодня он остаётся у тебя. И будет жить у тебя до тех пор, пока ты не забеременеешь.
Юля застыла. Лицо будто окаменело. На секунду ей показалось, что она попала в чью-то чужую жизнь, такую абсурдную, что мозг отказывается принимать происходящее всерьёз. Она только услышала собственный смех, короткий, почти без воздуха.
— Пап… Ты… Ты это серьёзно?
Фёдор кивнул.
Пётр неловко переминался с ноги на ногу, но не уходил. Его не смущала ни абсурдность ситуации, ни холод Юлиного взгляда. Он стоял, опустив глаза, будто всё происходящее — просто часть договорённости.
— Пап, ты болен? — спросила Юля негромко. — У тебя… крыша поехала?
— Нет. Я впервые за долгое время делаю что-то правильно, — ответил он жёстко. — Мне нужен внук.
Юля чуть пошатнулась, будто её толкнули.
— И ты привёл ко мне какого-то мужика? Думаешь, я лягу под… под первого встречного?!
Фёдор повысил голос, но не кричал, говорил со страшной уверенностью:
— Если надо, ляжешь. Жизнь не спрашивает, нравится нам или нет. Род продолжаться должен.
Юля повернулась к Петру.
— А ты? Тебе что тут надо?!
Пётр поднял глаза. В его взгляде не было наглости. Там было что-то другое.
— Ваш отец сказал… что вы хорошая женщина. Что одна вы. И что ребёнок вам обоим нужен.
Юля нервно произнесла:
— Ты… ты сумасшедший…
Фёдор шагнул вперёд.
— Я договорился. Пётр остаётся. Всё уже решено.
Юля на секунду закрыла глаза и вдруг почувствовала, что между ужасом и смехом есть тонкая грань. И что отец стоял на этой грани уже давно. Питерский дождь за окном бил по стеклу неприятно ровно и гулко, будто подбивал его слова.
— Убирайтесь оба, — тихо сказала она.
— Нет, — произнёс Фёдор. — Ты попробуешь. Хотя бы попробуешь. Мне не важно, как ты будешь жить потом. Мне важно, чтобы был внук. И ты мне должна его подарить.
Юля открыла рот, чтобы закричать, но в этот момент она увидела то, что её остановило: взгляд отца. Он был не злой, скорее, отчаянный. Будто человек, который всю жизнь тащил тяжёлую ношу, и теперь единственной его целью стало дойти до конца дороги.
Этот взгляд ломал ее сопротивление. И Юля… опустила руки. Она вдруг почувствовала себя маленькой, виноватой, хотя виноватой она не была.
Пётр несмело сделал шаг к ней и тихо сказал:
— Я… ничего плохого не сделаю. Я человек нормальный. Я… постараюсь быть хорошим.
Его простые слова вдруг прозвучали легко, чем весь этот безумный план.
Через час Фёдор ушёл, бросив через плечо:
— Я всё сделал. Дальше осталось только за вами…
Юля закрыла дверь. Осталось дыхание Петра в гостиной. Он сел на край дивана, неловкий, будто сам оказался жертвой чьей-то чужой судьбы.
— Я не знаю, как… как это должно быть, — сказал он тихо. — Но если вы скажете уйти… я уйду.
Юля подошла к окну. Долго молчала. Потом сказала:
— Нет. Не уходи.
Она не знала, почему. Может, от усталости. Может, от того, что в его голосе не было насилия, только доброта и растерянность.
А может… она просто не хотела быть одной. И не хотела снова воевать…
Прошло чуть больше месяца. Тест показал две полоски. Юля сидела на кровати и смотрела на них, не веря. Петр стоял рядом, трясущимися руками держал её ладонь. Они уже почти привыкли друг к другу. Он оказался тихим, работящим, заботливым. Грел ей чай, чинил розетку, приносил продукты с рынка.
Фёдор, узнав новость, заплакал, не стесняясь.
И Пётр не ушёл. Он остался, остался, будто всю жизнь ждал не просьбу Фёдора, а именно Юлю.
Так Юля вышла замуж. И родила отцу внука, а через год матери внучку.
И только иногда, когда смотрела ночью на спящего Петра, она думала:
— А если бы отец не вмешался?.. Какой бы была моя жизнь?
Но ответа не было. И она жила так, как получилось.
