Варя ехала к матери, крепче сжимая руль, будто от этого зависело, удержится ли она сама на дороге или сорвётся в какую-то невидимую пропасть. За окном тянулась серая лента трассы, редкие фонари мелькали и исчезали, а на заднем сиденье, уютно уткнувшись щекой в край детского кресла, спала её годовалая дочка Машенька. Варя то и дело бросала взгляд в зеркало: проверяла, дышит ли ровно, не проснулась ли. Этот тихий, доверчивый сон резал сердце сильнее любых слов.
Два часа назад в их аккуратную, вылизанную до блеска жизнь вошла чужая правда. Подруга Лика пришла без звонка, взволнованная, с покрасневшими глазами, и сразу стало ясно, что разговор будет непростой. Она мяла в руках сумку, запиналась, делала паузы, будто надеялась, что Варя сама всё поймёт и не заставит её произносить страшные слова вслух. Но слова всё равно прозвучали: у Виктора связь с его секретаршей, и не мимолётная, а давняя, почти привычная.
Сначала Варя нервно рассмеялась, неестественно. Не поверила. Не могла поверить. Её Витя? Тот самый Витя, который так хотел ребёнка, который сам выбрал имя для дочери, который, узнав о беременности, носился по комнате, словно мальчишка, выигравший главный приз? Она тогда сидела на диване, сжимая в руках тест, а он всё кружил и кружил, повторяя: «Ты понимаешь? Понимаешь, что это значит?» — и в глазах у него стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть.
Варя помнила всё слишком хорошо, будто это было вчера, а не почти два года назад. Как Виктор заботился о ней все девять месяцев. Как ругался, если она тянулась за тяжёлой сумкой, и сам перехватывал пакеты из рук. Как запрещал поднимать что-то тяжелее кружки с чаем. Как каждый вечер, несмотря на усталость и дела, надевал куртку и выводил её гулять, медленно, под руку, словно боялся, что она может рассыпаться от резкого движения. Как покупал всё, на что она лишь мельком смотрела в витрине, не успев даже попросить. Как записал их на занятия для будущих родителей и ни разу не пропустил, сидел в зале, слушал, задавал вопросы, записывал что-то в блокнот.
Подруга говорила, а Варя будто смотрела кино про чужую жизнь. Лика клялась, что знает наверняка, что видела их вместе, что это не слухи и не зависть. Варя кивала, но внутри всё сопротивлялось, отталкивало эту правду, как тело отталкивает боль. Её муж не мог так поступить после всего, что было.
Когда Лика ушла, Варя долго стояла у окна, глядя в темноту, и не понимала, как теперь дышать. В голове всплывали картинки одна за другой, будто кто-то нарочно перебирал счастливые моменты, делая боль только острее. Вот Виктор осторожно укладывает новорождённую Машеньку на руки, боясь сделать что-то не так. Вот смеётся, фотографируя её на телефон. Вот ночью встаёт первым, чтобы проверить, не проснулась ли дочка, и тихо шепчет: «Спи, моя девочка».
Он был идеальным. Мысль о секретарше резала, как нож. Какая она? Молодая? Та, что смотрит на Виктора восхищёнными глазами, не видя бессонных ночей, детских колик, усталости и тревог? Та, которой он, возможно, говорит те же самые слова, что говорил Варе?
Руки дрожали, когда она взяла ключи от машины. Оставаться дома она больше не могла. Стены давили, каждая вещь напоминала о нём, о них. Нужно было ехать. Куда угодно, лишь бы подальше от этой тишины и ожидания, в котором она боялась услышать звук открывающейся двери.
Машенька тихо сопела, не подозревая ни о чём. Варя старалась ехать аккуратно, хотя внутри всё металось. Она думала о матери, о том, как та встретит её, что скажет. Думала и боялась. Но сейчас другого выхода не было.
Фары выхватывали из темноты дорогу, и Варя чувствовала, как вместе с километрами между ней и домом нарастает странное ощущение, будто назад дороги уже нет. Что-то важное, привычное, казавшееся незыблемым, осталось там, за спиной.
Она хорошо помнила тот день, словно память нарочно удерживала каждую деталь, каждое движение, каждый звук. Варя сидела у окна в палате роддома, кормя Машеньку грудью. Дочка сосала жадно, с тихим сопением, а Варя смотрела на двор внизу и думала о том, что жизнь вдруг стала другой, удивительно цельной. Боль, усталость, страхи последних дней отступили, осталась только эта маленькая тёплая тяжесть на руках и ощущение, что ради неё можно выдержать всё.
И вдруг за окном начали проплывать воздушные шарики. Один, второй, третий… яркие, нарядные, нелепо праздничные на фоне серых стен роддома. Варя сначала не поняла, что происходит, а потом заметила, как соседки по палате одна за другой подходят к окнам. Женщины, ещё бледные после родов, с растрёпанными волосами и блеском в глазах, буквально прилипли к стеклу.
— Смотрите, смотрите! — зашептали они. — Вот это мужчина…
Варя тоже подошла ближе и обомлела. Внизу, под окнами, стоял Виктор. В руках у него была огромная связка шаров, и он отпускал их по одному, поднимая голову и улыбаясь так широко, будто хотел, чтобы его улыбку увидели на всех этажах сразу. Сердце у Вари сжалось и тут же разлилось тёплой волной. Это был её Витя. Её муж. Отец её дочери.
Она смотрела на него и не могла сдержать слёз. Тогда ей казалось, что счастливее женщины на свете просто не существует. Остальные роженицы ахали, перешёптывались, кто-то завидовал вслух, кто-то тихо улыбался. А Варя стояла у окна и думала, что именно так и должна выглядеть настоящая семья.
Когда их выписывали, Виктор был весь на нервах, суетился, проверял документы, всё ли готово, всё ли правильно. Машеньку он держал на руках с такой осторожностью, будто боялся даже дышать рядом с ней. А уже у машины, словно между прочим, но с плохо скрываемым торжеством, он протянул Варе ключи.
— Это тебе, — сказал он. — Пора.
Варвара растерялась. Машина стояла новая, блестящая, с бантом на капоте. Она не сразу поняла, что происходит.
— Витя… — только и смогла произнести она.
Два года её водительские права лежали в тумбочке, аккуратно убранные в папку. Виктор всё это время говорил, что с машиной стоит подождать: то в бизнесе трудности, то не до крупных покупок. Варя не настаивала, верила, понимала, не хотела быть капризной. И вот теперь подарок, о котором она даже мечтать перестала.
Дома всё тоже изменилось. Виктор почти сразу нанял помощницу по хозяйству. Женщина приходила на четыре часа в день, убирала, готовила, гладила. Варя поначалу смущалась, пыталась отказаться, но муж был непреклонен.
— Твоя задача сейчас — быть мамой и женщиной, — говорил он. — Отдыхай, приходи в себя. Хочешь, ходи в салоны, хочешь… в фитнес. Я всё оплачу.
Он действительно делал для неё всё. Не скупился ни на деньги, ни на внимание. Стал ещё нежнее, ещё заботливее, словно с рождением дочери в нём открылся какой-то новый источник тепла. Варя ловила себя на мысли, что иногда ей даже неловко: настолько хорошо, спокойно и надёжно было рядом с ним.
Не было ни малейшего подозрения на то, что с Виктором что-то не так. Если он и стал другим, то только в лучшую сторону. Он чаще улыбался, чаще обнимал её, подолгу возился с Машенькой, разговаривал с ней, как со взрослой. Варя смотрела на них и думала, что ей невероятно повезло.
И вот теперь.. Лика. Эта новость, как грязное пятно на белоснежной ткани, которое невозможно не заметить. Варя ловила себя на злости: кто её тянул за язык? Зачем было говорить? Возможно, это всего лишь сплетня, недоразумение, чужая фантазия. Можно было промолчать, оставить всё как есть. Варя ещё пару часов назад жила в уверенности, что её счастье крепко и надёжно, как каменная стена.
Она только проводила подругу, закрыла за ней дверь, как в замке провернулся ключ, пришёл Виктор. Варя вздрогнула. Настроение было таким, что хотелось выть в голос, рвать на себе волосы, биться о стены. Она стояла посреди комнаты и чувствовала, как внутри всё натянуто до предела, как струна, готовая лопнуть от одного неосторожного слова.
Виктор ещё не успел толком разуться, как Варя шагнула к нему. Дверь за его спиной не была закрыта до конца, из подъезда тянуло холодом, но она этого не замечала. Внутри всё кипело, слова рвались наружу, и остановиться уже было невозможно.
— Это правда? — выпалила она, не давая ему ни секунды. — Ты мне изменяешь?
Виктор поднял на неё глаза устало, без удивления, будто ждал этого разговора. Медленно снял куртку, аккуратно повесил её на крючок, поставил ботинки рядом. Его спокойствие злило сильнее, чем если бы он начал оправдываться или кричать.
— Не драматизируй, — сказал он наконец ровным голосом. — Давай только без этих киношных сцен.
Варя задохнулась от возмущения.
— Киношных? — переспросила она. — Ты считаешь это кино?
Он прошёл на кухню, налил себе воды, сделал несколько глотков, будто разговор шёл о пустяке.
— Да, я иногда встречаюсь со своей секретаршей, — произнёс Виктор так же спокойно. — Только чтобы поддерживать своё мужское здоровье. Но у меня есть семья. Жена и дочка. Вас я люблю.
Слова ударили, как пощёчина. Варя не сразу поняла смысл сказанного, будто услышала речь на чужом языке. Потом до неё дошло, и из груди вырвался сдавленный всхлип.
— Любишь? — она залилась слезами, уже не скрывая их. — Ты сам-то в это веришь, когда говоришь такое?
Он вздохнул, потер переносицу, словно разговор начал его утомлять.
— Ты слишком всё усложняешь, — сказал он. — Для меня ничего не изменилось. Семья — это главное.
Варя больше не могла его слушать. Она развернулась и ушла в детскую, тихо прикрыв за собой дверь. Машенька уже спала. Она у них рано засыпала вечером и так же рано просыпалась утром. Варя подошла к кроватке, посмотрела на дочку, и сердце её сжалось от боли и жалости. Маленькое личико было спокойным, доверчивым, не знающим ни предательства, ни лжи.
Руки дрожали, когда Варя взяла телефон. Она вышла в коридор, чтобы не разбудить Машеньку, и набрала номер матери.
— Мам, — голос сорвался сразу, — он мне изменяет.
Нина Николаевна помолчала, потом тяжело вздохнула.
— Доченька, — сказала она наконец, — мне бы твои проблемы. Ну изменяет и изменяет. Что за паника? Ревёшь, как будто кто-то умер.
Варя замерла, не веря услышанному.
— Мам… — прошептала она. — Как ты можешь так говорить?
Но мать уже продолжала, не давая ей вставить ни слова. Она говорила, что Варе нельзя себя накручивать, что все так живут, что мужиков без греха не бывает. И в конце, словно подводя итог, сказала, чтобы дочь не устраивала истерик, а собиралась и ехала к ней.
— Поживёшь у меня пару дней, остынешь, — заключила Нина Николаевна. — А там видно будет.
Разговор оборвался, а Варя ещё какое-то время стояла с телефоном в руке, чувствуя себя окончательно потерянной. Поддержки не было ни от кого.
Она вернулась в детскую, посмотрела на спящего ребёнка и вдруг поняла, что оставаться здесь не может. В этом доме, рядом с человеком, который так легко оправдывал своё предательство, ей не было места.
Собиралась она быстро, почти машинально. Несколько вещей для Машеньки, подгузники, бутылочку, тёплую кофту для себя. Сердце колотилось, будто она совершала что-то запретное. Виктор ушёл в душ, и шум воды стал для неё сигналом. Она тихо одела дочку, стараясь не разбудить, прижала к себе, взяла сумку и так же тихо вышла из квартиры.
Дверь закрылась без звука. Варя спускалась по лестнице и чувствовала, как с каждым шагом внутри нарастает пустота. Она не знала, что будет дальше, не понимала, правильно ли поступает.
***
Варя подъехала к знакомому дому уже затемно. Окна на втором этаже светились, и от этого простого, привычного вида внутри что-то болезненно сжалось. Здесь прошло её детство, здесь она когда-то пряталась от обид и страхов, и сюда же она вернулась теперь взрослой женщиной с ребёнком на руках и разбитой верой в собственную семью.
Нина Николаевна ждала у подъезда. Стояла в старом пальто, прижимая к груди шарф, и, увидев машину, сразу шагнула навстречу. Она молча взяла Машеньку на руки, осторожно, но без той робости, что бывает у людей, редко видящих младенцев. Девочка шевельнулась, тихо вздохнула и снова уснула.
Они так же молча поднялись по лестнице и вошли в квартиру. Нина Николаевна закрыла дверь, не зажигая в коридоре свет, словно боялась спугнуть тишину. В комнате они сразу сели на диван. Машенька ещё дремала, и Варя смотрела на неё, не решаясь заговорить первой. Но молчать больше не могла.
— Мам, ты понимаешь, — голос дрогнул, — это всё. Конец.
Нина Николаевна хмыкнула, аккуратно поправила одеяльце на внучке и посмотрела на дочь без жалости, скорее с усталой снисходительностью.
— Что ты хоронишь раньше времени? — сказала она. — Все изменяют жёнам. Особенно когда те беременные, потом после родов долго восстанавливаются. Это жизнь.
Варя резко подняла голову.
— Но он же меня предал…
Мать перебила её, словно не услышав.
— Твой отец был кобелём, — продолжала Нина Николаевна. — Сколько раз я его стаскивала с койки у других баб. А потом он всё равно ушёл. Так что не мне тебе рассказывать, как это бывает.
Варя слушала и не узнавала мать. Та говорила спокойно, буднично, будто речь шла не о боли дочери, а о чём-то давно решённом и не подлежащем обсуждению.
— Ты сейчас Богу должна молиться, — сказала Нина Николаевна, — что тебе такой муж достался. Не бросает же он тебя с ребёнком. Всё для тебя делает. Машина есть, помощница по дому есть, деньги есть.
— Мам, — тихо сказала Варя, — как можно жить с человеком, который так поступает?
Мать пожала плечами.
— Как жить? Семью сохранять надо. А то завтра ни няньки в доме не будет, ни машины. Думаешь, он будет тебе всё это оплачивать, если ты характер показывать начнёшь? Тогда завоешь по-другому.
Слова матери оседали тяжёлым грузом. Варя чувствовала, как что-то внутри неё ломается окончательно. Она вдруг ясно увидела их прошлое: нищету после ухода отца, бесконечные подсчёты денег, старую одежду, чувство постоянной неуверенности в завтрашнем дне. Она помнила, как мать говорила тогда, что главное — выжить, а остальное не так уж важно.
В эту ночь Варя осталась у матери. Машеньку уложили в старую кроватку, которую Нина Николаевна давно не выбрасывала, словно предчувствовала, что она ещё пригодится. Варя легла рядом и долго смотрела в потолок, прислушиваясь к ровному дыханию дочери.
Она думала всю ночь о Викторе, о себе. О том, как легко можно в одночасье лишиться всего привычного и как страшно остаться без опоры. Да, он предал её. Но он же и обеспечивал их жизнь. И если она уйдёт… что дальше? Возвращение в ту бедность, от которой она так долго бежала?
К утру решение созрело само собой, без слов и слёз. Варя поняла, что будет терпеть столько, сколько нужно ради Машеньки. Ради той жизни, которую она так боится потерять.
