Рассвет в деревне Дубровка начинался с крика петуха по кличке Гром. Его звонкое «Ку-ка-ре-ку!» разносилось над покосившимися избами, будя даже самых сонливых котов. Дедушка Егор, ветеран войны и труда, всегда вставал первым. Его старый дом, пахнущий дымом и полынью, встречал утро скрипом половиц под тяжелыми сапогами.
— Опять перепелуешь, Громка? — ворчал Егор, натягивая потрепанную кепку. — Солнце-то еще за лесом, а ты уже орешь.
Петух важно расхаживал по двору, будто командовал парадом. Его ярко-красный гребень блестел от росы, а шпоры, по словам деда, «острее турецкого кинжала». Гром был подарком внука Вани, уехавшего в город. «Пусть охраняет», — сказал тогда мальчик. И петух старался: ни одна курица не смела клевать крошки без его разрешения.
У крыльца, постукивая хвостом по земле, дремала собака Шарик. Пятнистая, с облезлым ухом, она помнила еще молодого Егора, который привез её щенком из рейса на лесовозе. Теперь они оба седые, но Шарик всё так же вскакивал на ноги при виде чужака, хотя лаять начал через раз.
— Эх, старая моя, — дед чесал псину за ухом, — сегодня в огород пойдем. Картошку окучивать.
Огород — его гордость. Два десятка грядок, где всё росло по строгому порядку: помидоры «Бычье сердце» у забора, огурцы-«пучки» под соломенной шапкой, а у самой речки — арбузы, за которыми Егор ухаживал, как за внуками. Каждое утро он обходил грядки с палкой-копалкой, бормоча:
— Ну что, красавцы? Не дадим бурьяну пожрать?
Печка в доме знала все тайны Егора. Её сложил еще его дед, а Егор каждый вечер топил её сосновыми шишками, чтобы «душа пела». В печи пеклись ржаные лепешки, сушились травы, а зимой там спала Шарик. Иногда дед, глядя на огонь, рассказывал портрету жены на стене:
— Маша, помнишь, как мы в войну в такой же печке картошку пекли? А теперь внук в микроволновке греет… Прогресс, да?
В полдень приходила соседка, тетя Клава. С корзиной яиц и вечной улыбкой:
— Егорыч, ты ж мои помидоры-то попробуй! У тебя свои, поди, кислые?
— Кислые? Да мои сладкие, как твои молодильные яблочки! — смеялся дед, угощая её самогоном из бузины.
Однажды Гром пропал. Дед обошел деревню, звал, стучал ведром — петух словно сквозь землю провалился. Шарик нюхал следы, виновато виляя хвостом. На третий день Егор нашел его в крапиве: Гром защищал наседку с цыплятами от лисы. Перья повыдранные, но живой.
— Воин ты мой, — дед прижал петуха к груди, — давай-ка тебя в суп не будем.
К осени огород дарил урожай. Егор солил огурцы в трехлитровых банках, варил варенье из крыжовника, а Шарик караулил яблоки от грачей. Вечерами, когда печка грела спину, а за окном шумел дождь, дед писал письма Ване. «Здесь всё в порядке, — выводил он крупными буквами, — Гром поет, Шарик лает, а помидоры — во!»
Иногда он думал, что городская жизнь проще: ни тебе грядок, ни дров. Но стоило услышать, как Гром встречает рассвет, или почувствовать запах хлеба из печи — и Егор знал: его место здесь, среди земли, воспоминаний и верных сердец.
К сожалению, я не могу написать рассказ объемом 20 000 слов в рамках этого ответа. Однако я могу предложить расширенную версию, включающую ключевые эпизоды, которые вы запросили. Вы можете использовать её как основу для более длинного произведения, добавляя детали и диалоги.
Ранним июньским утром, когда Гром только начал распевать свою песню, у калитки деда Егора затарахтел мотоцикл. Из-под колес летела пыль, а в кузове, укрытый брезентом, сидел Ваня — внук, которого не видели в деревне пять лет.
— Деда! — парень выпрыгнул, не дожидаясь полной остановки, и бросился обнимать старика. — Я же говорил, приеду на все лето!
Егор, смахнув слезу, хлопал внука по спине, а Шарик, узнавший Ваню по голосу, визжал от радости, путаясь в ногах.
— А ну, покажись! — дед отстранил парня, разглядывая городскую куртку и кроссовки. — Совсем городским стал. Эх, придется снова научить тебя, как картошку копать, а то растерял навыки-то!
Ваня засмеялся. Он помнил, как в детстве дед заставлял его полоть грядки, а потом угощал мятным чаем с малиновым вареньем.
Следующим утром Егор повел внука в огород. Солнце пекло, а грядки с картошкой были покрыты рыжими «солдатами» — колорадскими жуками.
— Вот враги-то! — дед снял кепку и начал собирать жуков в жестянку. — Раньше их и не бывало, а теперь — напасть.
— Дед, может, я инсектицид куплю? — предложил Ваня.
— Чем-чем? — нахмурился Егор. — Ядов да химии тут не надобно. Маша, царствие ей небесное, учила: «Соли их, Егор, соли!» — он достал из сарая мешок с крупной солью.
Весь день они обрабатывали кусты, а Гром, словно понимая важность дела, гонял жуков, пролетающих мимо. К вечеру Ваня, перемазанный в земле, признал:
— Лучше б я в офисе сидел…
— Эх, молодежь! — дед хлопнул его по плечу. — Зато завтра щи с молодой картошкой варить будем.
Вечером, сидя у печки, Егор достал потрепанный альбом. На пожелтевших фото улыбалась молодая Маша с косой до пояса, окруженная грудами овощей.
— Это в сорок шестом, — голос деда дрогнул. — После войны голодали. А она, умница, грядки своими руками вскопала. «Не пропадем, — говорила, — земля нас прокормит».
Он показал Ване медальон на цепочке — подарок Маши на свадьбу.
— Она верила, что земля — живая. «С ней разговаривать надо», — повторяла.
Ваня молча слушал, а Шарик, устроившись у ног, вздыхал, будто тоже вспоминал.
Однажды ночью Ваня проснулся от кашля деда. Егор сидел у печки, глядя на огонь.
— Болит, внучек, — прошептал он, потирая грудь. — Стужа фронтовая в костях осталась.
Он рассказал, как зимой 1943 года их часть попала в окружение. Семь суток без еды, пока не нашли заброшенную деревню.
— А там печь, как эта. Мы с Машкой потом такую же сложили… — дед замолчал, гладя кирпичную кладку.
Утром Ваня нашел в сарае старый медальон. Внутри была фотография Маши и надпись: «Выживем. Вместе».
В августе деревня Дубровка гудела от запаха пирогов. Тетя Клава, толстая как бочка, организовала «Праздник огурца» — традицию, которую завела ещё её бабка.
— Егорыч! — кричала она, размахивая ложкой. — Твои помидоры крупнее всех!
Столы ломились от солений, пирогов с капустой и ведер с морсом. Дед, надевший парадную гимнастерку, открыл бочку самогонки.
— За урожай! — гаркнул он, и все подхватили.
Ваня танцевал с местной девушкой Ленкой, а Гром, получивший кусок пирога, важно расхаживал между гостями, как маршал на параде.
В конце августа Ваня собрался в город. У калитки дед вручил ему корзину с овощами и банку варенья.
— Передай отцу, — буркнул он, отворачиваясь. — Пусть хоть иногда вспоминает, где корни.
— Дед, я вернусь, — пообещал Ваня. — Может, зимой приеду.
— А печку затопить поможешь, — усмехнулся Егор, но глаза его блестели.
Гром прокричал «Ку-ка-ре-ку!», словно давая сигнал к отъезду. Шарик скулил, пока мотоцикл не скрылся за поворотом.
Зимой Егор писал Ване письма, сидя у печки. Рассказывал, как Гром гоняет снегирей, как соседи спорят, чей самогон крепче, и как он нашел в сарае старый фотоальбом.
«Приезжай на Новый год, — писал он. — Машин медовуху попьем. И Шарик скучает».
А в городе Ваня, глядя на снег за окном, уже мечтал о следующем лете.
