Рассвет застал меня у окна. Как всегда. Сижу, смотрю, как солнце медленно поднимается над лесом, будто старику тяжело встать с постели. Рука сама тянется к телефону — чертовски неловко, что пальцы дрожат. «Скоро Пасха», — думаю. Надо бы позвонить детям. Всем троим.
— Алло, Маша? Это папа. Как ты? — голос хриплый, будто не своим горлом говорю.
— Пап, ты уже встал? — дочь смеётся, но смех какой-то усталый. — У нас тут аврал на работе, проект горит… Может, в следующий раз?
«Следующий раз». Слышу это уже третий год. Кладу трубку, гляжу на фотографию на стене: мы все вместе, Машка маленькая на руках у жены, сын Ваня с краю — ему тогда костюм мешал, он всё время его поправлял. А теперь Ваня в Питере, Маша в Москве, а Лёшка, младшенький, вообще в Канаде…
Стучу пальцем по стеклу рамы. Треснувшее, ещё с советских времён. Катя тогда сказала: «Не трогай, Степаныч, это на счастье». Теперь трещина напоминает паутину. Как и моя жизнь — сплошные нити, которые некому связать.
Вчера купил куличи. Два штуки. Один с маком, как Лёшке нравилось. Второй — с изюмом для Маши. Сам не ем сладкое — давление. Но рука сама тянется отщипнуть крошку. Сижу за столом, передо мной пустые стулья.
— Кать, ты помнишь, как мы все здесь сидели? — говорю вслух, будто жена всё ещё рядом. Её стул до сих пор накрыт вышитой салфеткой.
Вспоминаю, как Ваня в детстве уронил яйцо на пол, а Маша засмеялась: «Теперь у нас кулич с глазурью и яичницей!» Тогда мы хором кричали «Христос воскресе!», а Катя приносила из погреба маринованные огурцы — её фирменный рецепт.
Сейчас в холодильнике — тишина. Только банка с огурцами стоит, запылилась. Открываю её, понюхал — запах как тогда. Горьковатый, с хреном. Слеза капает на крышку. Чёрт, старость — это когда даже огурцы пахнут прошлым.
Вечером звонит Лёшка. Скайп. Видно плохо — то светло, то темно.
— Привет, па! — он машет рукой, за спиной у него снег. — У нас тут метель, представляешь?
— Сынок, Пасха скоро… Может, прилетишь?
Пауза. Слышен детский смех — внучка Аня, наверное, играет.
— Пап, ты же знаешь… Работа. Лиза беременна, не может лететь…
Сглатываю ком в горле.
— Ну, ладно. Передавай им… — голос срывается. — Передавай, что дед любит.
Лёшка кивает, экран гаснет. В комнате становится темно. Забыл, что солнце уже село. Сижу, уставившись в чёрный экран. Когда-то здесь, на этом самом месте, стоял телевизор. Мы с Катей смотрели «Спокойной ночи, малыши!», пока дети не уснут. Теперь даже «Спокойной ночи» некому пожелать.
Утром постучала Мария Ивановна. Что ей надо? Соседка.
— Фёдор Степаныч, ты что, совсем один? Возьми мою Милку на Пасху! — она толкает ко мне кошку, с ободранным хвостом и царапиной на ухе.
— Спасибо, Марий Иванна, но…
— Никаких «но»! — она снимает пальто, ставит на стол кулич. — Ты ж сам говорил: «Пасха — чтобы вместе».
Милка молчит, думает наверное. Что за дед стоит перед ней. Что я теперь буду с этой кошкой делать?
В Страстную субботу звонок. Не узнаю номер.
— Пап, это Ваня. Мы с Олей и детьми… Едем. Машина сломалась, но мы на поезде.
— А Маша?
— У неё переговоры сорвались. Она с Лёшкой связалась — он через час вылетает.
Сердце бьётся, как в молодости, когда Катя согласилась выйти за меня. Бегу к шкафу — достаю скатерть, которую жена вышивала к золотой свадьбе. На столе — яйца, кулич от Марии Ивановны, огурцы из погреба.
— Фёдор Степаныч, вы чего это? — соседка заглядывает в дверь.
— Они едут, Марий Иванна! Все! — кричу, как мальчишка. — Снимите-ка пальто. Поможете мне со столом?
Они вваливаются шумно, как раньше. Ваня с седой бородой, Маша с морщинками у глаз, Лёшка — всё такой же долговязый. Внуки носятся, как угорелые.
— Пап, ты чего плачешь? — Маша обнимает, пахнет духами.
— Так… Счастье, — шепчу. — Христос воскресе!
— Воистину воскресе! — хором, как тридцать лет назад.
— Привет, отец! — Ваня ввалился вторым, с дорожной сумкой в руке, — Ты чего такой хмурый?
Он пах дизелем — видно, таксист гнал всю дорогу. За ним, шурша плащом, протиснулась Оля с двумя детьми. Маленькая Настя сразу засунула палец в банку с огурцами:
— А здесь дедушка живёт? Тут всё зелёное!
— Это графин такой, — улыбнулся я, но голос сорвался.
— Пап! — Маша влетела в дом, как ураган, — Ты похудел! Или это кофта на тебе висит?
— Фёдор Степаныч, вы не волнуйтесь, мы недолго… — Лёшка замялся на пороге, пряча за спину чемодан. За ним маячила Лиза с животом, похожим на шар. — Просто… Хотел показать дом, где вырос.
— А где куличи? — крикнул внук Димка, высовываясь из-за спины отца. — Мам, ты говорила, здесь куличи с маком!
— Сейчас, сокровище, — я засуетился к шкафу, но руки дрожали. — Вот, берите…
Маша вдруг замерла, глядя на фотографию матери:
— Пап, это её стул… всё ещё…
— Да, — перебил я. — Осторожнее с ним.
Тишина повисла, как паутина. Но тут Аня, дочь Лёшки, включила музыку в телефоне — старую пластинку с «Песнями нашего двора», которую я подарил Кате в 83-м.
— Ты всё ещё помнишь? — ахнул я.
— Как забыть-то, — она покраснела. — Говорит, это ваша с бабушкой мелодия.
Ваня засмеялся, хлопнул меня по плечу:
— Ну что, батя, теперь придётся терпеть нас всех!
И вдруг я заметил — Лиза тихонько плачет, глядя на трещину в окне. Подошёл, взял её за руку:
— Это не трещина. Это дорога. Которая ведёт вас ко мне.
Оля шмыгнула носом. Маша прижала к себе Настю. А Лёшка, мой младший, вдруг сказал то, что не говорил двадцать лет:
— Спасибо, пап.
И тогда я понял — Пасха началась. Не с куличей, не с яиц. А с того, что мы снова стали семьёй. Хоть и на один день.
— Пап, а помнишь, как ты учил меня водить? — Ваня вдруг нарушил тишину. — Я тогда врезался в крапиву, а ты сказал: «Главное, чтобы сердце не обожглось».
— Помню, — усмехнулся я. — Ты ещё обозвал меня «философом деревенским».
Маша фыркнула:
— А ты, па, помнишь, как я сожгла кулич? Вытащила его из духовки через часа два…
— И Катя весь вечер месила новое тесто, — подхватил я. — А ты плакала, что всё испортила.
— Зато теперь её куличи — лучшие в Москве, — вставил Лёшка. — Правда, сестра?
— Лучшие, — кивнула Маша, но глаза у неё были грустные. — Только… Не такие, как у мамы.
Лиза вдруг потянулась через стол, коснулась моей руки:
— Фёдор Степаныч, а расскажите, как вы с бабушкой познакомились.
Ваня закатил глаза:
— Сейчас начнёт про «её платье цвета неба»…
— Нет, — я взял Лизу за руку. — Расскажу, как она меня отвергла. Три раза.
Все замерли. Даже Аня, до этого возившаяся с куклой под столом, вылезла наружу.
— Первый раз — в школе. Я принёс ей конфету, а она сказала: «Сначала научись стихи писать». Второй — на танцах. Ступил ей на ногу, и она неделю не разговаривала. А третий… — я посмотрел на портрет Кати на стене. — Третий раз она сказала «да».
— И что изменилось? — прошептала Лиза.
— Я перестал бояться её потерять.
Маша встала, достала из буфета графин с морсом — тот самый, с золотой трещиной.
— Мама всегда говорила: «Треснувшее — не сломанное. Оно просто хранит историю».
— Как этот дом, — добавил Ваня. — И как мы.
Аня вдруг засмеялась, показывая на окно:
— Дед, смотри! Луна в трещину попала!
И правда — серебряный луч пробивался сквозь паутину на стекле, освещая наши лица. Как будто Катя подмигивала: «Всё правильно, Степаныч. Они вернулись».
Все уснули. Сижу у окна. Луна светит на фотографию Кати на тумбочке.
— Ну что, Катюша, — шепчу. — Собрал я их. Хоть на один день…
Скрип двери. Маша в халате, волосы растрёпаны.
— Пап, я тут… документы нашла, — она кладёт на стол пожелтевший лист. — Это же твой дневник? С 72-го года?
— Дай посмотреть! — вскакиваю, но ноги подкашиваются.
Страница раскрыта на записи:
*«22 апреля. Катя смеётся, что я ревную её к соседу. Но как не ревновать? Она даже с такая у меня красотка…»*
Маша плачет. Обнимаю её, как в детстве, когда она боялась грозы.
— Папа…, — всхлипывает. — как мы по тебе скучали…
***
Собираю в сумку куличи — каждому по кусочку. Лёшка украдкой кладёт мне в карман красную купюру. «На лекарства», — шепчет. Ваня обещает звонить чаще. Маша целует в щёку, пахнет лавандой — её новый крем.
— Дед, а ты научишь меня печь куличи? — Аня прижимается щекой к моей руке.
— На следующую Пасху, — киваю. — Приезжай с мамой.
Смотрю, как машины исчезают за поворотом. В доме пусто. Но на столе — записка от Маши: «Пап, мы вернёмся. Обещаем».
Иду к окну. Солнце светит в трещину на стекле. Катя права — это и правда на счастье.
За окном звонит колокол. Тихо, издалека. Но я слышу. Теперь я по-настоящему счастлив. Кошка кажется тоже.
